В конце 2003 года Генеральная ассамблея ООН признала 26 апреля Международным днём памяти жертв радиационных аварий и катастроф. Все знают: тогда, в 1986-м, произошла авария на Чернобыльской АЭС. Двое человек погибли непосредственно от взрыва, еще 28 сотрудников станции — от лучевой болезни. Всего недуг затронул 134 работника. По некоторым данным, общее количество ликвидаторов последствий катастрофы составило от 200 до 600 тысяч человек.

Наиболее интенсивно работы велись в период 1986—1987 гг. Именно тогда, 15 мая 1987 года в Чернобыль из казахстанского Чернобыль из штаба ГО Джезказганской области Казахской ССР (г. Джезказган, ныне г. Жезказган) был командирован майор Владимир Екимов. Сейчас он, пожалуй, один из немногих ликвидаторов последствий аварии, который не молчит о тех событиях. Кстати, всего в области около 3,5 тысяч участников пост-аварийных работ. В КРОО инвалидов «Союз «Чернобыль» ныне подполковник в отставке Владимир Екимов – заместитель председателя Юрия Клыкова. Из целей «Союза» — помощь участникам ликвидации в восстановлении своих прав. Но обо всём по порядку:

— Я сам родом из Ярославской области, получил военное образование в Костроме, — рассказывает Владимир Александрович, — В момент, когда произошла катастрофа, мне было 33. Я служил в штабе Противорадиационной и противохимической защиты населения Жезказганской области начальником отдела. Тогда нам пришла секретная бумага о катастрофе. Мы, конечно, понимали, что это представляет серьёзную опасность для населения в зоне радиоактивного заражения. А год спустя меня отправили на ликвидацию последствий. Семья с тревогой отнеслась к этой поездке. Моя жена – фельдшер — в дальнейшем пристально следила за моим здоровьем.

В мае 1987 года в квартире в самом центре Чернобыля расположилось пять офицеров вооружённых сил разных родов войск. Места их службы охватывали чуть ли не весь тогдашний СССР – Москва, Дзержинск Горьковской области, Тюмень, Гурьев и Жезказган Казахской ССР.

— Мы провели там два с лишним месяца, — вспоминает Владимир Александрович, — Работали на АЭС и в Зоне отчуждения. Нас определили на службу в Отдел радиационной разведки и дозиметрического контроля Штаба Оперативной группы ГО СССР. Вместе с бойцами радиационной и химической разведки мы обследовали все загрязнённые территории: на АЭС, в промышленной зоне, вокруг АЭС – 5-ти, 10-ти, 30-тикилометровые зоны. Измеряли радиацию, собирали данные о ней, ежедневно готовили карты и доклады для принятия решений Правительственной Комиссией, работавшей в Чернобыле. От этих решений зависело здоровье и жизни многих тысяч тех храбрецов, кто шёл за нами в радиоактивный ад. Сегодня нас осталось трое. Самый молодой из нашего офицерского «квинтета» — капитан второго ранга Владимир Царенко из Гурьева. Он умер от рака щитовидной железы раньше всех. Ушел из жизни и самый опытный – полковник Валерий Татарников из Дзержинска. Остальные в настоящее время больны…

Чернобыльская АЭС, 1987 г. Владимир Екимов второй справа

«Но вы не пишите, что у меня какие-то проблемы со здоровьем!» — бойко добавляет, смеясь, подполковник в отставке, — «А то от меня все поклонницы разбегутся!»

Шутки шутками, а воздействие радиации затронуло каждого ликвидатора.

СПРАВКА: Согласно оценке международных экспертов ВОЗ, облучение в конечном счете может быть причиной приблизительно 4 000 смертей среди аварийных работников в период 1986—1987 годов, эвакуированных лиц и лиц, постоянно проживающих на наиболее загрязненных территориях.

— Каждый день мы проводили радиационную разведку на маршрутах в 30 км зоне, осуществляли дозиметрический контроль в помещениях АЭС. Свою дозу облучения измеряли дозиметрами — один дозиметр висел на шее, второй – в верхнем кармане, а третий – на ботинке. Все они фиксировали показатели дозы облучения в период проведения работы. Там, где уровень радиации зашкаливал, нам приходилось передвигаться бегом. Представьте, насколько это было тяжело даже для человека с хорошей физической подготовкой: двигаться в средствах защиты и противогазах. Когда показатели дневной дозы облучения превышали норму, ликвидатора освобождали от работы на следующий день. За всю командировку меня освобождали дважды. Нами проводилась радиационная разведка там, где находилась вся грязь, оставшаяся после катастрофы. В помещениях АЭС – это осколки радиоактивного вещества типа уран – 235 (именно это вещество использовалось при ядерной бомбардировке Хиросимы в бомбе «Малыш») в виде маленьких «таблеточек».

За рабочий период молодому майору Екимову довелось даже поучаствовать в съемке фильма о радиационной разведке и дозиметрическом контроле, он называется: «Организация радиационной разведки и дозиметрического контроля» (по опыту ликвидации последствий аварии на ЧАЭС):

— Я был старшим консультантом и руководителем действий военнослужащих при проведении радиационной разведки. Фильм снят на цветную пленку. Съемки вела московская студия «Красная звезда» Минобороны две недели.

Чернобыльская АЭС оказалась идентичной АЭС в г. Курчатове. Владимир Екимов был крайне удивлён, впервые увидев Курскую АЭС. В наши края военного направили как раз почти сразу же после роковой командировки. Здесь он служил начальником отдела РХБЗ в Управлении ГО и ЧС, потом МЧС по Курской области до 1996 года – с тех пор он на заслуженном отдыхе и сейчас занимается литературной деятельностью. Чуть ли не единственный пишет о Чернобыле. Он автор 4 рассказов и 9 стихотворений на эту тему. Все произведения помещены в его книги «Жизнь прекрасна», «Свет любви земной», «Плазменное покрывало».

Ликвидатор Владимир Екимов сейчас

Между собой ликвидаторы до сих пор поддерживают связь. Государство стало задумываться о них не сразу.

— Я, имея полномочия, лично собрал информацию о 374 загрязненных населенных пунктах Курской области. Когда я ушел в отставку, то эту цифру официально сократили до 120. Я считаю, что это неправильно: опасность не миновала. Миграция радиоактивных веществ происходит до полного распада.

Но получить льготы сейчас ликвидаторам очень непросто. Приходится собирать множество документальных доказательств причастности к пост-аварийным работам:

— А многие даже не знают о своих правах до сих пор! Когда узнают, то наша организация помогает им собрать нужные подтверждающие «бумажки», чтобы претендовать на какие-то выплаты. Однако всё это надо делать через суд. То есть ликвидаторам надо отсуживать у государства то, что им полагается. Мы также помогаем и вдовам, которым должна выплачиваться материальная поддержка. Всё всегда упирается в колоссальное количество документов. Всё надо доказать. У чиновников никакого понимания того, что ликвидатор – больной человек. Мне кажется, государству надо поменять «застенчивое» отношение к нуждам ликвидаторов на более внимательное и лояльное. Мы выполнили Правительственное задание по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС без всякого страха.

Сейчас Чернобыль – место паломничества туристов. Но это также и место, где пожертвовали своим здоровьем около полумиллиона людей. По данным исследований, ликвидаторы – основная категория, наиболее уязвимая перед онкологическими, сердечно-сосудистыми, кровеносными, эндокринными заболеваниями и катарактой.

Тень Чернобыля. По воспоминаниям матвеево-курганцев о Чернобыльской катастрофе

Сегодня, в тридцатую годовщину трагедии в Чернобыле, мы публикуем работу Дарьи Главиной и Сергея Юрова из села Матеев Курган, описывающую историю катастрофы словами ликвидаторов.

Тема Чернобыля заинтересовала нас давно. К тому же оказалось, что в Матвеевом Кургане живут люди, судьбы которых буквально пронизаны чернобыльской бедой.

Мы узнали, что в нашем поселке живут люди, эвакуированные из Припяти. Нам захотелось с ними увидеться, и мы договорились о встрече. Так мы пришли в хороший ухоженный дом, где нас любезно встретили Владимир Александрович и Наталья Григорьевна Жегловы. Владимир Александрович еще бодр и крепок. На нем все хозяйство. А вот здоровье Натальи Григорьевны плохое – после перенесенного инсульта одна сторона тела парализована.

Владимир Александрович (1958 г. р.) рассказал о жизни в Припяти:

«Средний возраст жителей был 26–28 лет, было очень много детей. Сюда съезжалась молодежь со всего Советского Союза. Наталью Григорьевну распределили в Припять после окончания института, по образованию она архитектор. А я приехал в Припять позже, из города Запорожье. Там я работал после окончания Таганрогского авиационного техникума. Зарплаты там были небольшие, и я стал водителем. Как-то привез в Припять грузы, мне понравился город и я постарался туда переселиться.

Местность была хорошая, лес, водоем. Промышленности было мало: атомная станция и радиозавод «Юпитер», который выпускал магнитофоны и военное оборудование для связи и записи. Собирались строить на другой стороне реки Припять 5-й и 6-й энергоблоки, уже шла подготовка к работе, но авария всё остановила.

Молодежный город жил весело. Устраивались городские праздники, было много концертов, знаменитости приезжали. На Новый год весь город собирался на площади возле городской елки. Люди ходили с подносами, на которых лежало угощение, знакомились друг с другом, встречали друзей. Так мы и познакомились. В городе много было детей, сады, школы, детские площадки, поликлиники с высококлассными врачами, никаких проблем. Идешь по улице днем – никого не видно, все на работе. И снабжение было отличное, товары в магазинах только импортные, очень качественные, город был закрытым».

Слушая рассказ Владимира Александровича, мы даже немного завидовали жителям Припяти. Не город, а сказка. Хотелось бы тоже пожить в таком месте. Мы понимаем, что это еще и воспоминания о своей молодости, о первой встрече, свадьбе, маленьких детях. Наверное, были и проблемы. Но они померкли по сравнению со страшными воспоминаниями о Чернобыльской катастрофе.

Мы рассматриваем фотографию семьи Жегловых. В 1984 году у Владимира Александровича и Натальи Григорьевны родилась дочь Настя. Когда произошла авария на электростанции, девочке было два года. Мы видим счастливую семью в кругу друзей и представляем, как весело встретили тот Новый год Жегловы: веселые рассказы, шумное застолье, песни под гитару, танцы. Мы думаем, что этот Новый год запомнился им еще и потому, что это был последний новогодний праздник, проведенный так безмятежно в Припяти.

Владимир Александрович продолжает рассказ:

«Жили мы в самом городе Припять. Дом наш находился в 4-х километрах от станции. В день аварии Наталья Григорьевна была дома и занималась домашними делами, а я с другом был на ночной рыбалке, на местном водохранилище. Наловили мы уже много рыбы, вдруг раздался какой-то взрыв, похожий на молнию со стороны станции. Я ещё на время посмотрел, было 1:40 ночи. Затем мы услышали звуки сигнализаций на станции и тогда сразу поняли, что что-то случилось, собрали удочки и на велосипедах поехали домой. По пути к дому мы слышали звуки сирен пожарных машин. Воздух тогда был полон озона, как после грозы. А когда уже были дома, услышали еще один взрыв, около 4 часов утра. Из окон нашей квартиры была хорошо видна станция. Мы с женой сразу к окну подошли и увидели реактор, который был открыт. До этого момента мы не придавали взрывам большого значения, потому что на станции частенько случались мелкие аварии и пожары. Так что паники никакой не было».

По всем данным, авария произошла в 1 час 23 минуты 03 секунды 26 апреля 1986 года. Получается, что Владимир Александрович одним из первых видел аварию на станции. Он не знал еще, что будет такая грандиозная катастрофа. Но об этом тогда вообще никто не знал.

«Первыми там оказались пожарные припятской части (в основном молодые ребята). Из-за срочности им не выдали специального комплекта одежды. Им предстояла самая сложная работа с реактором. Ребята быстро получали смертельную дозу рентген».

Какой подвиг совершили тогда пожарные! Но хочется спросить: как можно было допустить такое, как это стало возможным?

Что же произошло 26 апреля 1986 года? Четвертый блок должны были, как запланировано, после двух лет работы остановить для ремонта. Но перед его остановкой дирекция атомной станции наметила испытания одного из турбогенераторов. А качество программы оказалось низким, не были предусмотрены достаточные меры безопасности. Мирная жизнь припятчан окончилась 27 апреля вместе с объявлением об эвакуации, прозвучавшим гробовым голосом по радио:

«Внимание! Внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка. С целью обеспечения полной безопасности людей и, в первую очередь, детей, возникает необходимость провести временную эвакуацию жителей города в населенные пункты Киевской области. Для этого к каждому жилому дому, сегодня, 27 апреля, начиная с 14 часов, будут поданы автобусы в сопровождении работников милиции и представителей горисполкома. Рекомендуется взять с собой документы, крайне необходимые вещи, а также, на первый случай, продукты питания. Просим соблюдать спокойствие, организованность и порядок при проведении временной эвакуации».

«27 апреля была объявлена временная эвакуация на три дня, – говорит Владимир Александрович. – С собой разрешалось брать только самые необходимые вещи и документы. Собрали 1200 киевских и 100 припятских автобусов, так как в Припяти проживало 40 тысяч человек. Город мы покинули одни из первых. Мы попали в поселок Зеленая Поляна, находившийся в 50-ти километрах от города. Нас привезли на площадь, где уже собрались все жители поселка, и начали распределять в жилые дома. Это было так:

– Кто возьмет семью из 3 человек?

– Ко мне их давайте.

– Ну, все, баба Галя, забирай.

Первые несколько дней мы спокойно жили в этих домах, надеясь скоро вернуться в свои квартиры. Но разговора о возвращении не было. Люди начинали нервничать и переживать. Теперь всем становилось ясно, что авария была серьезная».

Средства информации молчали до 30 апреля. В основном припятчане питались только рассказами тех, кто по каким-то делам ездил в Припять или на станцию и видел всё своими глазами.

«Мы получили распределение во Львов (там жили родители Натальи Григорьевны) и уже 19 мая были там. Уехали в числе самых первых. У меня была эвакуационная справка № 19, а у жены № 20, на основании которой я позже получил работу. Специалисты с завода Юпитер получили направление на работу по месту рождения: ростовчан – на аналогичный завод в Ростове-на-Дону. Там осело 5 человек, им дали квартиры. Подруга Натальи Светлана уехала во Владивосток на родину, на такой же завод».

Распались дружеские связи, начиналась другая жизнь на новом месте.

«По месту прибытия уже были организованы пункты санитарной обработки. Мыли нас специальным порошком. Даже после многократной проверки и обработки от радиации приборы все равно зашкаливали. Проверяли даже коляску тогда еще маленькой дочери. Излучение от нее было 1,5 рентгена. Нас сразу раздели. Вещи наши, коляску, одеялко, да и вообще всё сложили в мешки и закопали. Домой идти нам было не в чем, поэтому дали медицинские халаты и повезли домой.

После приезда из Припяти самочувствие было ужасным. Когда просыпались утром на работу, хотелось упасть и не вставать. Такие симптомы продолжались около трех лет. Во Львове мы прожили 22 года».

Люди оказались в бедственном положении, они покинули свои дома, бросили имущество, лишились работы. Здоровье их тоже пострадало. Что их ждало во Львове?

Рассказывает Наталья Григорьевна Жеглова:

«Работы по специальности не было, и меня взяли в геологический институт геодезистом. Это была не моя специальность, поэтому мне не доверяли ответственных поручений. Но зарплата сохранялась чернобыльская, и я получала больше всех в отделе. За это меня ненавидели строили всякие козни, поговорить на работе было не с кем. Промучилась я так 8 лет, но уйти было некуда».

Владимир Александрович Жеглов:

«Позже здоровье Натальи Григорьевны начало ухудшаться, часто болела, лежала в больницах. Признали эту болезнь последствием Чернобыля. В 2003 году ей дали 3-ью группу инвалидности, а в 2007, после перенесения трех инсультов, первую группу. В Курган мы попали, когда стали пенсионерами».

Наталья Григорьевна до сих пор является гражданкой Украины. Оказалось, что стать российским гражданином очень хлопотно, а инвалиду с затруднением в передвижении – еще сложнее. Поэтому она не получает в России пенсию, льготных лекарств, даже прием у врача для нее платный.

Эхо Чернобыля в Матвеевом Кургане: весна и лето 1986

Далекий теперь уже апрель 1986 года был ничем не примечателен. Весна стояла теплая, цвели сады, все сажали огороды. Ничто не предвещало беды.

Что же сообщили газеты? Сначала была только скромная заметка в газете «Известия» от 30 апреля под заголовком «От Совета Министров СССР ». В ней говорилось, что на Чернобыльской АЭС произошел пожар, последствия которого ликвидируются, и по данному факту создана правительственная комиссия. На нее люди внимания не обратили, хотя вообще об авариях и катастрофах газеты тогда писали не очень часто.

Мы проследили за тем, как менялся тон информационных сообщений и статей. Первые сообщения были скупыми. Масштаб катастрофы не раскрывался. Сообщение в газете «Правда » от 11 мая 1986 года было таким:

«От Совета Министров СССР .

В течение 11 мая на Чернобыльской АЭС и близлежащей местности выполнялись работы по дезактивации территории, станционных объектов, транспортных коммуникаций. Ведется подготовка к дезактивации жилых домов. Осуществляется комплекс подготовительных мероприятий по бетонированию реакторного отделения четвертого энергоблока. Радиационная обстановка на западных границах СССР нормальная. На территории Украины и Белоруссии уровни радиации остаются прежними».

Мы видим, что власти очень осторожны с формулировками. Но молчать о масштабе такой катастрофы уже было нельзя. И вот 15 мая по центральному телевидению выступает глава государства Михаил Сергеевич Горбачев:

«С полным основанием могу сказать – при всей тяжести случившегося ущерб оказался ограниченным, в решающей мере благодаря мужеству и мастерству наших людей, их верности своему долгу, слаженности действий всех, кто принимает участие в ликвидации последствий аварии. Благодаря принятым эффективным мерам сегодня можно сказать – худшее позади. Наиболее серьезные последствия удалось предотвратить. Конечно, под случившимся рано подводить черту. Нельзя успокаиваться. Впереди еще большая, продолжительная работа. Уровень радиации в зоне станции и на непосредственно прилегающей к ней территории сейчас еще остается опасным для здоровья людей. Разработана и осуществляется широкая программа дезактивации территории электростанции и поселка, зданий и сооружений. Для этого сосредоточены необходимые людские и материально-технические ресурсы. В целях предотвращения радиационного загрязнения водного бассейна проводятся мероприятия, как на самой станции, так и на прилегающей территории. Совершенно ясно: вся эта работа займет немало времени, потребует немалых сил. Она должна проводиться планомерно, тщательно и организованно. Надо привести эту землю в состояние, абсолютно безопасное для здоровья и нормальной жизни людей».

Еще совсем недавно, в брежневскую эпоху, аварии вообще замалчивались, теперь же генсек говорил с народом. Но люди подозревали, что сказано не всё. Матвеево-курганцы, например, не считали, что опасность миновала и что худшее позади. Они хотели получить конкретную инструкцию: что делать, можно ли есть продукцию с местных полей и ферм, пить воду, купаться в реке? Ответов не дождались, хотя неоднократно задавали их местным властям: жители писали в газеты, пытались поднимать вопросы на собраниях. Ответ был один: где Чернобыль – и где мы? Ничего страшного. Однако многие страны находились еще дальше от Чернобыля, а там власти были более честными, людям сразу сообщили об опасности: по данным наблюдений, 29 апреля 1986 года высокий радиационный фон был зарегистрирован в Польше, Германии, Австрии, Румынии, 30 апреля – в Швейцарии и Северной Италии, 1–2 мая – во Франции, Бельгии, Нидерландах, Великобритании, северной Греции, 3 мая – в Израиле, Кувейте, Турции…

Мы до сих пор не знаем настоящих размеров беды. Никто так и не сказал, что же было летом 1986 года с атмосферой над нашим поселком. И на наш взгляд, информация в каждом населенном пункте должна была быть полной и достоверной, потому что это вопрос безопасности каждого человека, вопрос его здоровья. Поэтому отношения с властью, которая врет, изворачивается, скрывает правду, важную для каждого человека, не могут быть честными. Люди не верят власти, а власть не доверяет людям.

Чёрная быль

Чернобыль отозвался в судьбах наших земляков, иногда полностью изменив их жизнь. Дедушка Сережи Александр Иванович Гапоненко стал ликвидатором Чернобыльской аварии. В семье бережно хранятся его письма, фотографии. Он умер в январе 2004 года, в возрасте 55 лет.

Вспоминает его жена Мария Васильевна Гапоненко:

«Он ушел в январе 1987 года, а пришел в июне, через полгода. А ему было 39 лет. Это было в начале января. Ночью к нам пришли из военкомата. Просто пришли и забрали. А только на утро мне люди передали весточку от него, где было написано, что их везут в Чернобыль. Он узнал об этом на вокзале, смог выскочить из вагона и первому попавшемуся на перроне человеку передал эту записку. Сроки возвращения домой были неизвестны.

В первом письме он написал, что каждая группа будет работать 3 месяца. Сначала они охраняли дома от мародерства. Позже ходили в лес, занимались очисткой территории. В междугородних разговорах по телефону, довольно редких, рассказывал о жуткой обстановке. «Леса стоят рыжие, рыжие…» Мы с девочками очень переживали. Еще они бетонировали саркофаг, что было очень опасно. Всего он совершил 30 выходов на станцию. Потом их сменили другие группы. А они занимались очисткой территории, чистили крыши от снега, чинили машины. Но не все группы находились так близко к реакторам. Вот они и живы до сих пор. А мне Саша рассказывал, как тяжело дышать было, да и делать приходилось все очень быстро, бегом. Сильно уставал, здоровье ухудшалось очень быстро. Уже через месяц начались первые ухудшения. По истечению 3 месяцев Саша домой не вернулся. Уже ехали домой мартовские и апрельские группы. А их всё не отпускали. И вернулся он только в июне 1987, уже с множеством болезней».

Александр Иванович был веселым человеком, хорошо играл на музыкальных инструментах, на гармони, на баяне, на аккордеоне. Красиво пел, знал множество песен, часто выступал в ДК на праздничных концертах. Работал он шофером, каменщиком. Старался заработать своим дочкам на приданое, обеспечить семью. Его часто приглашали на свадьбы. У него было множество друзей.

Болел он долго, но не падал духом. В память о нем мы начали работать над этой темой. Мы считаем, что его письма, написанные из Чернобыля, являются ценным историческим источником.

Письма ликвидатора Александра Ивановича Гапоненко из Чернобыльской зоны

Здравствуйте, мои родные! Привет вам из Петковщины, это село, которое оставили люди. Они уехали, потому что оно заражено. Оно находится совсем близко от нашего полка. Сам я жив, а вот здоровье мое резко ухудшилось. Видно действует радиация. Кашель начался, давление. Ведь мы попали в самое пекло радиации. Машины, которые на станции стояли, сильно заражены, а мы их постоянно чиним, вот нам и достается радиации. До свидания, родные мои. Целую. Саша.

Страшно представить опустевшие, безлюдные села, голодных животных, пустующие магазины и дома. Александр Иванович оказался в самом горячем месте работ по ликвидации аварии. Людей оторвали от их семей, отправили на опасные работы, рискуя их здоровьем, а часто и жизнью.

На фотографиях мы видим временный лагерь ликвидаторов в эвакуированном селе Петковщина. На одной из них изображен Александр Иванович и его друг, на другой их пятеро. Солдаты одеты в форму – кирзовые сапоги, ватные штаны и телогрейку. На заднем плане, как мы думаем, столовая. Быт в таких условиях был тяжелым. Жить зимой в палатке продолжительное время было очень трудно.

07.02.87. Здравствуй, моя дорогая жена Машенька. Получил сегодня сразу два письма и даю ответ. Большое спасибо за внимание ко мне, вы у меня просто золото. Я жив, здоров, но голова болит, ноги, горло. Это все радиация. Чувствую я, вернемся мы калеками. Дорогая моя, очень скучаю, время в разлуке идет долго. Здесь с ума сойти можно. Работать тяжело. Ну а кому сейчас легко? Погода ужасная, холодно. Настроение подавленное. Домой хочется. Ты не волнуйся за меня, я вернусь, в любом случае. Передавай всем привет. Целую. Саша.

У Александра Ивановича начало ухудшаться здоровье. Мы не понимаем, почему нужно было призывать людей на пять месяцев? Может быть, более короткий срок пребывания продлил бы жизнь Сережиного дедушки? Здесь опять власти проявили равнодушие к людям, к их здоровью, прикрываясь громкими словами об их героическом подвиге.

Добрый день, мои родные. Спешу сообщить, что я жив и здоров, чего и вам желаю. Сегодня воскресенье, до 5 часов я отдыхал, а сейчас нахожусь на дежурстве на посту ВАИ , сижу один в будке на трассе за 2 км от части. Служба идет по-старому. Много ребят уже посадили в тюрьму за кражу, пьянство, за самовольные отлучки. Погода немножечко наладилась. Но у меня кашель большой, голова болит, от той гадости, что в кислороде, у нас в горле дерет, Даже тошнит, ноги болят сильно. Домой хочется. На этом всё. Береги себя. До свидания, любимая. Поцелуй Наташу и Галю от меня. Ваш Саша.

Мы видим, что ликвидаторы были обыкновенными людьми, с их слабостями и недостатками. Некоторые не выдерживали искушения, и оступившихся даже сажали в тюрьму.

Здравствуйте, мои родные. Спешу сообщить, что я жив и здоров, и письма ваши получил. Служба идет нормально, а скучаю я очень сильно. Маша, я вам выслал посылочку: 16 банок молока сгущенного, одну пару перчаток. Здоровье мое плохое, горло побаливает, голос пропадает, дерет в горле страшно. Целый день тошнит. Теперь буду ждать твоего письма. Целую. Твой Саша.

Снабжение тогда было неважным. Сгущенное молоко невозможно было купить в магазине, его доставали по случаю. Шестнадцать банок были большим подарком. Александр Иванович рассказывал потом, что тоска по семье, по родному дому была очень сильной. Почта доходила не сразу. Оттуда письма шли быстро, за 2–3 дня, а вот письма из дому, бывало, доходили только через неделю, а то и больше.

Здравствуйте, привет вам из Белоруссии! Вот сегодня решил еще написать вам письмо. Я жив, а здоровье мое не очень хорошее, нахожусь на больничном, надавали таблеток, сейчас лежу в постели. Голова болит очень, кашель большой, ноги крутит. Нам плакать хочется от такой судьбы, лучше б была война, чем этот Чернобыль, потому что не знаешь, что будет дальше. Все ребята, в том числе и я, болеют, настроение плохое, работа не идет. Я буду стараться вернуться домой, может калекой, но вернуться. На этом всё. Пишите чаще, люблю вас, ваш Саша.

Здесь Александр Иванович сравнивает Чернобыль с войной, потому что это была беда, от которой нельзя было сбежать. Он прекрасно это понимал. Здоровье стало совсем плохим, он попал на больничный, но домой его все же не отпустили.

Добрый день, моя любимая жена Машенька и мои доченьки Наташа и Галя. Сегодня у меня радость: получил сразу два письма от вас. И сразу даю ответ. Новости у меня не очень хорошие. Сны мне снятся кошмарные, голова побаливает, горло лечу на трех аппаратах прогревания. Пью лекарство вместо водки и вина. Сейчас чистим снег, его тут много. У нас тут ещё много работы. Нужно поселок строить, дамбу, рубить зараженный лес, чистить улицы, и на Чернобыль на крышу. Всё это опасно. Там радиация большая. Вот сегодня все ребята задумались, куда судьба бросит. Я тоже очень переживаю, страшно за последствия. Ведь от заразы всё может быть. Родная, ты пиши, не забывай меня. Машенька, прошу, не надо бояться, ты же у меня умница, должна всё выдержать. Люблю тебя очень. Крепко целую. Саша.

В этом письме Александр Иванович описывает работы, которые они выполняли. Во время этой службы ему приходилось делать все: участвовать в строительстве дамбы, в строительстве поселка для проживания ликвидаторов, рубить зараженный лес, очищать улицы от снега. Но самое страшное – это крыша станции.

село Савичи. Здравствуй, моя любимая жена! Сегодня у меня праздник – ровно 2 месяца как я служу. Я далеко, помочь ничем не могу, так что ругайте тех, кто строил эту АЭС проклятую. Сколько хороших ребят пропадает и сколько еще пропадет неизвестно. Вот сегодня мои машины еще привезли солдат в село Савичи, и я с ними ходил по селу – ни одной живой души. Снегу полно, работают трактора, и мы начали чистить дома и фермы.

Еще одно пустое село – Савичи. Солдаты, которые чистят дома и фермы. В этом письме видно отношение к строителям АЭС . Люди ругают виновников аварии.

г. Брагин. Здравствуй, моя любимая женуля Машенька и мои родные дочурки Наташа и Галочка! Супруга моя, я жив, здоров, служба идет по-старому. Машенька, здоровье мое не очень хорошее, головные боли не перестают, горло вроде наладится и опять болит. Сегодня очень тяжело было, а радиация поднялась большая, вывозили землю зараженную от палаток, а потом заливали раствором. Работали в респираторах, а так дышать нельзя.

Даже там, где жили ликвидаторы, приходилось работать в респираторах. Не мудрено, что здоровье людей, живущих там в течение нескольких месяцев, сильно ухудшилось.

г. Брагин. Здравствуйте мои дорогие жена Машенька и дочки Галочка и Наташа. Сегодня воскресенье, у меня строевой смотр, все прошло хорошо, с военного округа был проверяющий генерал. Все подстрижены, поглажены, помытые, как восемнадцать лет, не говоря, что всем под сорок и выше. Мучают нас, как хотят, на то она и служба. Здоровье пока хорошее, горло побаливает, кашель маленький, голова разом ничего, а другой раз сильно болит. Погода холодная, солнце светит, но не греет, ветер восточный, снега почти нет. Командир полка ездил на совещание в Чернобыль, говорит или весь полк, или по батальонам будут перебрасывать в город Припять – это рядом со станцией, там опасно, не хотелось бы туда ехать, уже здесь половину пробыл, еще б немножко и домой. Все ходят хмурые, на душе больно, как вспомню, что придется переносить страшную болезнь, и жить не хочется. На этом до свидания, очень скучаю, целую всех крепко.

Слухи о перебазировании части в город Припять пугают ликвидаторов. Это стало самым страшным местом после станции. Мы удивились, неужели ликвидаторы жили и там? Одно дело работать несколько часов и уезжать в безопасное место, другое – жить там постоянно.

По рассказам ликвидаторов, пыль была основной опасностью после аварии. Порывами ветра ее заносило на уже очищенные участки, и фон там снова поднимался: тогда работу приходилось повторять. Пыль поднималась из-под колес тысячи машин, шедших в Чернобыль и из Чернобыля. Дорожникам пришлось ликвидировать обочины на дорогах. Сначала их полили связывающим составом, везде расставили знаки, запрещающие съезжать с полотна, а потом асфальтом залили всю ширину насыпи до самой травы.

Солдатский привет. Сегодня воскресенье, Христос воскрес надо говорить, а мне здесь всё равно какой бы праздник не был, радости мало. Дали отдохнуть, но строят через три часа на проверку, гоняют как скот, с палатки на площадь. Боится начальство, чтобы никто не убежал в самоволку, на днях такие были. Трое ушли или, точнее, уехали в Брагин, и не было весь день и ночь. Сами вернулись, построил командир полка всех нас, дал им по семь суток гауптвахты, двоих разжаловал сержантов до рядовых .

Опасная служба продолжается. Александр Иванович помнит о Пасхе, но праздничного настроения нет ни у кого. Ликвидаторы представляют, что их ждет по окончании службы. Они понимают, что здоровье потеряно, а бывшие сослуживцы сообщают, что военкоматы внимания не обращают на их состояние и помощи никакой не оказывают. И опять строки о зараженном песке.

Киевская обл., Чернобыльский район, с. Новошепелёвка. Здравствуй, моя любимая, милая жена Машенька. Спешу сообщить, что я уже на другом месте, нас все-таки увезли работать в Чернобыль на АЭС . Находимся в 7 км в селе. Ох, как страшно здесь. Живем в школе-интернате, убрали себе место. Село большое, людей уже год как нет. Были около станции, проездом, стоит черная, свинцом обтянутая. 1 и 2-й реакторы работают, а два стоят. Как мне не хотелось ехать, но ничего не получилось, всех забрали. Радиация, повышенная на станции, и если по 8 часов работать, то можно сразу собираться домой. Но нам этого не сделают, по два или по часу будем работать, чтобы подольше продержать нас здесь.

В этом письме описаны впечатления от станции, которую Александр Иванович впервые увидел так близко: «черная, обтянутая свинцом». Два работающих реактора тоже поразили, видимо там продолжали работать люди – в условиях, когда 8 часов приносили предельную дозу радиации. Какой же получается цена этого электричества, которое доставалось ценой здоровья и жизни людей?

Условия работы ликвидаторов были крайне тяжелыми. Мы на уроках ОБЖ учились одевать ОЗК . Находиться в нем тяжело, нечем дышать, жарко, очень хочется пить. А Александру Ивановичу и его сослуживцам приходилось еще и работать в этом костюме, да и возраст был солидный.

Мы нашли на карте в Чернобыльской зоне Новошепелёвку. Видно, что практически это часть города Припять. В этом селе явно уровень радиации был очень высоким. На карте оно обозначено как нежилое, однако власти разместили здесь ликвидаторов. Непонятно, почему это было сделано? Ведь селить людей в опасной зоне означало подвергать их здоровье и жизнь опасности.

с. Новошепелёвка УССР . Здравствуйте мои родные жена Машенька и дочки Наташа и Галочка! Спешу сообщить, что я жив и здоров, чего и вам желаю. Галя, ты у меня умница, вот сегодня утром пришла машина с части нашей, и только мы сели в машины ехать на станции работать, а мне письмо принесли. Как я рад, доченька, большое спасибо, ты мне дух подняла перед выездом в опасную зону. Ничего не поделаешь, отобрали 100 человек и повезли, а остальные в наряде по кухне. Вот я сейчас расскажу, где я был. Проехали город Припять и прямо на станцию. Всех высадили, одели хим. защиту и повели через проходную. Сколько здесь людей работает, за день не пересчитаешь. Всем есть работа. Я попал с одним парнем носить газированную воду на 1, 2 и 3 энергоблок. Расстояние около 1 километра. Восемь ящиков отнес за три часа работы. Первый и второй энергоблок работают, а третий и четвертый стоят. Четвертый это тот, что взорвался. Вот теперь я сам увидел, что это такое, очень страшно. Не знаем, сколько мы радиации получили, но чувствую себя хорошо, все покажет позже. Вот приеду домой и расскажу всё подробно, а сейчас нельзя много писать, а то письмо задержат и оно домой не дойдет.

Александр Иванович сильно устал от изнурительной работы. Да и здоровье его стало ухудшаться: болят ноги, и руки очень устают от постоянной тяжести. Мы считаем несправедливым, что людям не сообщают правду об их здоровье. Александр Иванович не знает, сколько «радиков» пишут в день и сколько на самом деле он получает.

Мы смотрим на фотографию, на ней изображен Александр Иванович, стоящий на фоне брошенных домов, людям там жить нельзя – радиация! Тогда почему Александр Иванович не одет в костюм химзащиты, разве на него радиация не действует? Возникают вопросы: кто допустил, чтобы солдаты жили на протяжении почти двух недель в зараженном селе? Неужели сэкономленный бензин дороже здоровья этих людей? Почему власти присвоили себе право распоряжаться их судьбами так бездумно и беспощадно?

Здравствуй, моя дорогая жена Машенька. Самочувствие мое среднее. Голова болит, ноги крутит. Суставы и спина тоже стали болеть, радиации уже много нахватался, а пишут, что мало. Вот уже 20 дней, как работаем на АЭС . Тяжело, супруга, воздух тяжелый, в противогазах придется работать. Мой вес уже спал на 6 кг, вот как получается: некоторые уезжают домой, хотя они и близко не видели АЭС , да еще и дома хвалиться будут, а мы тут с января сидим и на крышу ходим. Маша, я твои письма все берегу, складываю. Вот в чемодане лежат. Скучаю по тебе очень. Передавай всем привет. Целую всех, ваш Саша.

Мы понимаем, что Александру Ивановичу трудно видеть, как уезжают домой другие солдаты, некоторые даже на станции не были, а уезжают домой еще раньше, чем он. И действительно, почему так? Ведь это несправедливо!

Здравствуй, моя родная, любимая жена Машенька. Как приятно получать весточку из дому в чужом краю. Милая моя, спасибо, что находишь время писать. У меня всё есть, и я ничего не требую, а особенно в такие тяжелые для меня дни. Надо за себя думать, как меньше заразиться этим атомом. Я живу и не знаю, что со мной будет в этом далеком краю. У нас уже кровь идет носом, давление большое, головные боли. Хоть бы побыстрей добить эту кару, за что судьба так наказала меня? Пишу, а слезы льются. Если б вы увидели, что там твориться на крыше этой станции, железо и бетон стали как пух, деревья страшные, ели красные, один ужас. Машенька, дорогая, я стараюсь быть аккуратным, но от всего не убережешься, приеду домой, ты меня не узнаешь. На этом кончаю. Люблю, целую, твой Саша.

Для Александра Ивановича наступили тяжелые дни. Здоровье стало плохим, и он воспринимает свою работу как наказание, которое нужно поскорее отбыть.

Мария Васильевна рассказывает, что в отсутствие Александра Ивановича семье жилось нелегко. Мужские умелые руки были нужны в домашнем хозяйстве, Александр Иванович подрабатывал, играя на свадьбах на гармони. Денег в семье стало меньше, а дочки росли, хотелось их одеть, чтобы бы были не хуже, чем другие. Это было время, когда продукты «доставали», снабжение было плохим. Об этих заботах Мария Васильевна писала мужу.

Добрый день или вечер, моя дорогая жена Машенька. Письма я получил и, чтобы не обижались, сразу пишу ответ. Настроение очень подавленное. Только что отправили декабрьских ребят домой, из моего отделения тоже двоих отправили. Теперь осталась наша очередь, а когда начнут отправлять пока неизвестно. Но думаю, что в первую партию попаду. Медицинскую карточку уже заполнили и подали в штаб, будем ждать. Маша, денег еще не давали, осталось в кармане 3 копейки. На курево еще есть, до 5-го хватит. Получу и поеду в город Брагин, чтобы купить себе гражданскую одежду. Как же эта форма уже надоела, особенно сапоги. На этом я кончаю. Целую тебя крепко. Соскучился очень, но терпеть надо. Целую. Жди.

Здравствуй, моя милая, дорогая жена Машенька и мои доченьки, Наташа и Галочка. Вот выбрал время и решил дать ответ на твое письмо. Маша, написать письмо я не успел, думал, что и я поеду, но наш батальон оставили до 16. Дорогая, ты пишешь, что я сам рвусь на крышу. Это неправда, ведь я собой не командую. Что скажут ребята, если я буду хитрить? Здесь все одинаковы. Вот у меня 5 радиков, а домой сегодня уехали те, у кого 7 и выше. Это в первом батальоне, они больше на крыше находились. Так обидно, потому что апрельские, мартовские и даже майские уехали домой, а мы, январские, сидим. Ну, ничего, моя милая, осталось совсем не долго, береги себя, за меня сильно не волнуйся. Ты главное жди. Передавай привет всем родным, соседям. До свидания, моя любимая. Твой муж Саша.

И снова мы видим несправедливость, о которой с горечью и обидой говорит Александр Иванович. Даже по его словам мы видим, что он был очень ответственным человеком, не хитрил. Действительно ли Сережин дедушка получил именно 5 «радиков»? Может, было и больше?

Здравствуй, моя любимая жена Машенька. Сегодня очень напряженный день: решается судьба или служить до конца или уехать раньше. Ходил к командиру батальона, а потом с ним в штаб, записали на 14 число, может, повезет, и я буду дома. Новостей особых нет. Да и какие они у солдата?! Приеду – всё расскажу. Целую крепко. Очень соскучился.

Это было последнее письмо Александра Ивановича домой. Потом был сбор вещей, прощание с сослуживцами и долгожданный путь домой.

Мария Васильевна Гапоненко рассказала нам, что Александр Иванович, уже вернувшись домой, не забывал о своих сослуживцах. Он принимал активное участие в оказании помощи нуждающимся ликвидаторам, вступил в Союз «Чернобыль», в котором он и другие бывшие ликвидаторы помогали людям отстаивать свои права, оказывали поддержку пострадавшим от радиации. Он постоянно интересовался делами на станции, искал заметки в газетах и обсуждал их с друзьями.

Документы, хранящиеся дома, прямо свидетельствуют, что его болезни и смерть были прямым следствием участия в ликвидации аварии.

Александр Иванович Гапоненко умер 13 января 2004 года. Ему было всего 55 лет. Другие мужчины в этом возрасте полны сил и здоровья, они еще даже не пенсионеры. Изучая экспертное заключение о причинах его смерти, мы видим внушительный список его болезней, каждая из которых сама по себе опасна для жизни. А здесь целый букет. Уже после смерти и похорон Александра Ивановича пришло известие о награждении его медалью «За спасение погибавших». Марии Васильевне сказали, что если б он был жив, то его наградили бы Орденом Мужества. Конечно, орден ценится выше медали, но мы думаем, что Александр Иванович был бы рад и ей, если бы дожил.

Воспоминания ликвидаторов

Рассказывает Александр Николаевич Вяткин:

«Нахватался хорошо, было мне 36. Забрали 19 августа 1986. В тот день я работал на ферме монтажником. Приехали и забрали как собаку. Повезли, даже не сказали куда. Я только потом передал через людей жене. И повезли нас сначала в военкомат и сказали, что едем мы в Волгоград, а когда приехали туда, нас отправили на Чернобыль. Там я сопровождал вагоны со сгоревшей рудой, а обратно сопровождал со свежей. Пробыл я там всего 3 месяца, а те, кто приезжал позже, оставались дольше, так как радиации становилось меньше. Помню, как приехал туда, был в шоке: ели все рыжие стоят, обгоревшие. Идешь по улице: магазины запломбированные. Глянешь в окно, а там и водка стоит, и колбаса, а есть нельзя – радиация. Везде милиция ходит, охраняет. Утки живые ходят по поселку, собаки бегают голодные, все в радиации. Мы когда в части жили, к нам гуси и утки соседние приходили, им наши повара помои давали. На работе у нас так было: поработал 2 часа – сразу переодеваться, радиация большая, вещи наши сразу сжигали.

Парализовало меня через 10 лет, и признали врачи, что это в связи с Чернобылем. Когда нас уже забирали домой, сказали, что 10 лет будешь жить, как будто нигде и не был, а потом начнется. И правда, началось. То печенка, то селезенка, то желудок, а потом и вообще парализовало, полностью левую сторону. От палки теперь ни на шаг».

Александр Николаевич человек немного резкий, прямой и немногословный. Подтверждение его словам об обстоятельствах призыва мы находим также в литературе: «Необходимость в постоянной смене ликвидаторов, быстро набирающих большие дозы облучения, вызывала острую нехватку человеческого ресурса. В Белоруссии и на Украине во всю мощь заработали военкоматы, призывая на кратковременные сборы офицеров запаса, их поднимали ночью, вытаскивали из своих квартир, ловили на работе, прямо на улицах, у друзей, женам практически насильно вручали повестки, пугали трибуналом за неявку на сборные пункты. Происходящее сильно напоминало военные пункты. Призванным даже не давали времени предупредить родственников. Вновь прибывших наспех одевали и бросали на реактор. Выданная спецодежда не могла защитить жизненно важные органы, и в ход пошли самодельные свинцовые трусы, рубашки, жилеты».

Рассказывает Валерий Михайлович Баранов:

«Мне было 37 лет. Нас военкомат брал от 35 до 50 лет. Младше не брали. А когда попал в Прибалтийский округ, там не разбирались. Брали всех, с 25 и выше. Забрали меня в октябре. Я тогда пришел с работы в 8 часов, а дома меня уже ждали люди из военкомата с приказом явиться туда к 4 утра на переподготовку, с собой взять вещи первой необходимости, даже не сказали, куда мы едем. В Чернобыле всё было оборудовано хорошо, палатки, телевиденье, новости даже смотрели. Нам там показывали реактор, но только с другой стороны, пытались сделать вид, что его не сильно разнесло. Говорили: «Это не для вас, а для остального населения, чтобы паники не было». Порядок был, как в армии, питание отличное, тут и говорить нечего. А вообще первыми были срочники (срочная служба). Говорят, что этого не было, но они и заливали, и мыли, и охраняли – всё они. Самая сложная и опасная работа была на крыше. Они должны были за минуту скинуть с крыши зараженный графит, кто сколько успеет, а внизу радиоуправляемые бульдозеры грузили в машины, а люди вывозили их. Весь город Припять выселили, никого там не было, а мы снимали грунт на полштыка, сначала мыли стены, чтоб смыть пыль. В землю она далеко не проходила, где-то сантиметров 5, а мы потом это соскребали лопатой, грузили в машины и вывозили на могильник, затем засыпали песком и заново стелили асфальт. На крыше я не был, только вокруг. Ну а пробыл я там 1 месяц и 20 дней. Вообще брали на полгода, но по военным меркам 25 рентген был максимум, но никто и никогда не писал ровно 25 рентген, писали 24,99, но только не 25, а иначе бы их наказали. Хоть ты набирал и больше, тебе писали меньше. Кто раньше набирал, тот и уезжал. А с марта 1987 все уже были по полгода. Когда закончилась очистка, первый саркофаг уже построили. Но одного саркофага было мало, и уже начинали строить второй. Меня удивляло постоянно вот что: от станции, в 100 км стояли таблички с надписью: «Опасно. Радиация!», а буквально в 500 м от этой таблички, зона считалась не зараженной, и люди жили обычной жизнью. Пришел домой в январе 1987».

Валерий Михайлович оказался свидетелем того, как фабриковались новости: съемка станции с выгодной стороны, больше всего журналисты и телевизионщики были озабочены проблемой сокрытия всей правды. Это касалось и вопросов безопасности жителей, имевших несчастье родиться и жить в зараженной зоне. Правду скрывали все чиновники, которые находились в зоне ликвидации аварии. Читая сегодня книги, изучая материалы Интернета и газетные статьи, мы натыкаемся на противоречивые сведения по многим вопросам. Мы думаем, что это следствие той лжи, которая покрывала Чернобыльскую зону не хуже радиоактивной пыли.

Какой ценой?

Общаясь с очевидцами этой страшной катастрофы, мы узнавали всё больше и больше о событиях, происходивших тогда. И с каждым днем убеждались, как мало мы знаем об этой трагедии. Читая письма Александра Гапоненко и слушая рассказы, мы начинали понимать, что же скрывала власть.

Все чернобыльцы имеют льготы, но никакие деньги не вернут здоровье, а тем более жизнь безвременно умерших. В сельской местности чернобыльские выплаты являются действительно весомой суммой, но мы обнаружили, что обычные люди не высказывают никакой зависти и недовольства по отношению к бывшим ликвидаторам.

Бюрократические препоны, которые расставили чиновники перед ликвидаторами, их попытки уменьшить льготы, лишить каких-то законных выплат добавляют этим людям лишние страдания. Они вынуждены бороться за свои права, доказывать чиновникам свою причастность к избавлению нас всех от гибельных последствий Чернобыля. Мы считаем, что подвиг ликвидаторов еще недостаточно оценен.

Дарья Главина

Сергей Юров

с. Матвеев Курган, Ростовская область

Научный руководитель О. И. Столбовская

Полный сборник работ-победителей конкурса «По крупицам» можно почитать

Вертолеты ведут дезактивацию зданий Чернобыльской атомной электростанции после аварии.
Игорь Костин / РИА Новости

30 лет назад, 26 апреля 1986 года, произошла одна из самых крупных техногенных катастроф в истории - авария на Чернобыльской атомной электростанции. Взрыв на одном из энергоблоков привел к выбросу в атмосферу беспрецедентного количества радиоактивных веществ. Из 30-километровой зоны отчуждения были эвакуированы 115 тысяч человек, несколько миллионов человек на Украине, в России и Белоруссии получили различные дозы радиации, десятки тысяч из них серьезно заболели и погибли. В активной фазе ликвидации аварии в 1986-1987 годах приняло участие 240 тыс. человек, за все время - более 600 тысяч. Среди ликвидаторов - пожарные, военнослужащие, строители (соорудили бетонный саркофаг вокруг уничтоженного энергоблока), шахтеры (вырыли 136-метровый тоннель под реактор). С вертолетов на место взрыва были сброшены десятки тонн специальной смеси, в грунте вокруг станции была сооружена защитная стена глубиной до 30 метров, построены дамбы на реке Припять. После аварии для работников ЧАЭС, их семей и ликвидаторов был основан самый молодой город Украины Славутич. Последний энергоблок Чернобыльской АЭС был только остановлен только в 2000 году, сейчас там строят новый саркофаг, окончание работ запланировано на 2018 год.


Запись первых переговоров диспетчера ЧАЭС

Петр Котенко , 53 года - ликвидатор аварии на ЧАЭС, 7 апреля 2016 года, Киев. Занимался на станции ремонтными работами, после аварии проработал там около года. Рассказывает, что для прохода в зоны с особо высоким уровнем радиации ему давали защитный костюм, в остальных случаях он ходил в обычной одежде. «Я не думал об этом, просто работал», - говорит он. Впоследствии его здоровье ухудшилось, о симптомах он предпочитает не распространяться. Жалуется на то, что власти сегодня не уделяют ликвидаторам достаточного внимания.

Ликвидация последствий взрыва на ЧАЭС, 5 августа 1986 года. Авария привела к тому, что радиоактивному загрязнению подверглись территории СССР, на которых проживали миллионы людей. Радиоактивные вещества, попав в атмосферу, распространились и на территорию многих других европейских стран.

Василий Маркин , 68 лет - ликвидатор аварии на ЧАЭС, 8 апреля 2016 года, Славутич. Работал на станции еще до взрыва, занимался погрузкой топливных элементов на первом и втором энергоблоке. Во время самой аварии находился в Припяти - они с приятелем сидели на балконе и пили пиво. Услышал взрыв, а затем увидел, как над станцией поднялось грибовидное облако. На следующий день, когда заступил на смену, принял участие в работах по остановке первого энергоблока. Позднее участвовал в поисках коллеги Валерия Ходемчука, пропавшего в четвертом энергоблоке, из-за этого находился в зонах с повышенным уровнем радиации. Пропавшего рабочего так и не нашли, он числится среди погибших. В общей сложности при аварии и от облучения в течение первых трех месяцев погиб 31 человек.

Кадр из документального фильма «Чернобыль. Хроника трудных недель» (режиссер Владимир Шевченко).

Анатолий Коляди н, 66 лет - ликвидатор аварии на ЧАЭС, 7 апреля 2016 года, Киев. Был инженером на четвертом энергоблоке, 26 апреля 1986 года прибыл на смену в 6 утра - через несколько часов после взрыва. Вспоминает последствия взрыва - сдвинутые перекрытия, обломки труб и обрывки кабеля. Его первым заданием стала локализация пожара на четвертом энергоблоке, чтобы он не перекинулся на третий. «Я думал, что это будет последняя смена в моей жизни, - говорит он. - Но кому делать, если не нам?». После Чернобыля его здоровье ухудшилось, появились болезни, которые он связывает с облучением. Отмечает, что власти недостаточно быстро эвакуировали население из опасной зоны и провели йодную профилактику, чтобы пресечь накопление радиоактивного йода в организме людей.

Людмила Верповская , 74 года - ликвидатор аварии на ЧАЭС, 8 апреля 2016 года, Славутич. До аварии работала в строительном управлении, жила в Припяти, во время взрыва находилась в деревне неподалеку от станции. Через два дня после взрыва вернулась в Припять, где жили сотрудники станции и их семьи. Вспоминает, как оттуда вывозили людей на автобусах. «Как будто война началась, а они стали беженцами», - говорит она. Людмила помогала эвакуировать людей, составляла списки и готовила отчеты для властей. Позднее участвовала в ремонтных работах на станции. Несмотря на то, что подверглась воздействию радиации, на здоровье не жалуется - видит в этом Божью помощь.

Военнослужащие Ленинградского военного округа участвуют в ликвидации аварии на ЧАЭС, 1 июня 1986 года.

Владимир Барабанов , 64 года - ликвидатор аварии на ЧАЭС (на экране - его архивное фото, где он снят вместе с другими ликвидаторами возле третьего энергоблока), 2 апреля 2016 года, Минск. Работал на станции через год после взрыва, провел там полтора месяца. В его обязанности входила замена дозиметров у военнослужащих, принимавших участие в ликвидации последствий аварии. Также занимался дезактивационными работами на третьем энергоблоке. Говорит, что участвовал в ликвидации последствий аварии добровольно и что «работа есть работа».

Сооружение «саркофага» над четвертым энергоблоком ЧАЭС, 29 октября 1986 года. Объект «Укрытие» был построен из бетона и металла в 1986 году. Позднее, в середине 2000-х годов, началось строительство нового, усовершенствованного саркофага. Проект планируется завершить к 2017 году.

Вилия Прокопов - 76 лет, ликвидатор аварии на ЧАЭС, 8 апреля 2016 года, Славутич. Работал на станции инженером с 1976 года. Его смена началась через несколько часов после аварии. Вспоминает разрушенные взрывом стены и реактор, который внутри «сиял, как солнце». После взрыва ему поручили принять участие в откачке радиоактивной воды из помещения, расположенного под реактором. По его словам, подвергся воздействию больших доз радиации, получил ожог горла, из-за которого с тех пор говорит только негромким голосом. Работал в сменах по две недели, после которых две недели отдыхал. Позднее поселился в Славутиче - городе, построенном для жителей эвакуированной Припяти. Сегодня у него двое детей и трое внуков - все они работают на ЧАЭС.

Так называемая «слоновья нога» расположена в помещении под реактором. Это масса из ядерного топлива и расплавившегося бетона. По данным на начало 2010-х годов, уровень радиации рядом с ней составлял около 300 рентген в час - достаточно для того, чтобы вызвать острую лучевую болезнь.

Анатолий Губарев - 56 лет, ликвидатор аварии на ЧАЭС, 31 марта 2016 года, Харьков. Во время взрыва работал на заводе в Харькове, после ЧП прошел срочную тренировку и был отправлен в Чернобыль пожарным. Помогал локализовать пожар в четвертом энергоблоке - протягивал пожарные шланги в коридорах, где уровень радиации достигал 600 рентген. Он и его коллеги работали по очереди, в зонах с высокой радиацией они не находились больше, чем по пять минут. В начале 1990-х годов прошел лечение в связи с онкологическим заболеванием.

Последствия аварии на втором энергоблоке ЧАЭС, произошедшей в 1991 году. Тогда на втором энергоблоке ЧАЭС произошел пожар, обрушилась кровля машинного зала. После этого власти Украины планировали остановить станцию, однако позднее, в 1993 году, было решено, что она продолжит работать.

Валерий Зайцев - 64 года, ликвидатор аварии на ЧАЭС, 6 апреля 2016 года, Гомель. Во время ЧП служил в армии, спустя месяц после взрыва был направлен в зону отчуждения. Участвовал в процедурах дезактивации - в том числе занимался захоронением радиоактивной техники и одежды. В общей сложности провел там более полугода. После Чернобыля его здоровье ухудшилось, он пережил сердечный приступ. В 2007 году, после того как белорусские власти урезали льготы чернобыльцам, организовал ассоциацию помощи ликвидаторам аварии и участвовал в судебных процессах по защите их прав.

Тарон Тунян - 50 лет, ликвидатор аварии на ЧАЭС, 31 марта 2016 года, Харьков. Служил в химических войсках, прибыл в Чернобыль на следующий день после взрыва. Вспоминает, как вертолеты сбрасывали на горящий реактор смесь из песка, свинца и других материалов (в общей сложности пилоты совершили более полутора тысяч вылетов, количество смеси, сброшенной на реактор, исчислялось тысячами тонн). По официальным данным, при участии в ликвидационных работах получил дозу в 25 рентген, однако считает, что в действительности уровень облучения был выше. После Чернобыля у него было отмечено повышенное внутричерепное давление, следствием чего стали головные боли.

Эвакуация и обследование людей после аварии на Чернобыльской АЭС.

Александр Малиш - 59 лет, ликвидатор аварии на ЧАЭС, 31 марта 2016 года, Харьков. Пробыл в Чернобыле и зоне отчуждения около четырех с половиной месяцев. Участвовал в работах по дезактивации. В официальных документах было указано, что он получил небольшую дозу облучения, однако сам Малиш считает, что подвергся более серьезному воздействию. Рассказывает, что уровень его облучения измеряли дозиметрами, но их показаний он не видел. Его дочь родилась с Синдромом Вильямса, который связан с генетическими нарушениями и проявляется в задержке умственного развития.

Видоизменные хромосомы у ликвидатора чернобыльской аварии. Результаты обследования, проведенного лечебно-диагностическим центром в Брянске. На территориях, подвергшихся радиоактивному загрязнению, из ста обследованных такие изменения обнаружены у десяти человек.

Иван Власенко - 85 лет, ликвидатор аварии на ЧАЭС, 7 апреля 2016 года, Киев. Помогал оборудовать душевые установки для дезактивации, а также избавляться от подвергшейся радиоактивному загрязнению одежды ликвидаторов, работавших на месте аварии. Проходит лечение в связи с миелопластическим синдромом - заболеванием, которое характеризуется нарушениями в крови и костном мозге и вызывается, в том числе, радиацией.

Кладбище радиоактивной техники, которая использовалась во время ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

Геннадий Ширяев - 54 года, ликвидатор аварии на ЧАЭС, 7 апреля 2016 года, Киев. Во время взрыва был строителем в Припяти, где жили сотрудники станции и их семьи. После ЧП работал на станции и в зоне отчуждения дозиметристом, помогал составлять карты мест с высоким уровнем радиоактивного загрязнения. Вспоминает, как забегал в места с повышенным уровнем радиации, снимал показания, а потом быстро возвращался обратно. В других случаях - измерял радиацию дозиметром, прикрепленным к длинной палке (например, когда надо было проверить вывозимый мусор с четвертого энергоблока). По официальным данным, получил общую дозу в 50 рентген, хотя считает, что в действительности облучение было гораздо выше. После Чернобыля жаловался на недомогания, связанные с сердечно-сосудистой системой.

Медаль ликвидатора аварии на Чернобыльской АЭС.

Чернобыльская АЭС и Припять, 30 сентября 2015 года. До аварии в Припяти, которая стала «городом-призраком», жили более 40 тысяч человек.

Жителям Припяти пообещали что их эвакуируют временно на 2-3 дня. За это время собирались дезактивировать город от радиации и вернуть его жителям. В это время имущество, оставленное жителями в городе охранялось от мародеров.

В Беларуси этот день вспоминают как одну из самых трагических дат в истории - авария стала крупнейшей техногенной катастрофой ХХ века.

Реактор горел 10 дней. На преодоление последствий катастрофы поднялись тысячи героев. Одними из первых были привлечены военнослужащие внутренних войск и гражданской обороны (ГО). Воинские подразделения занимались дезактивацией на пораженных радиацией территориях, помогали эвакуировать жителей Припяти и Чернобыля, а войсковые наряды обеспечивали общественный порядок - патрулировали населенные пункты во избежание мародерства. Корреспондент агентства «Минск-Новости» побеседовал с ветеранами в/ч 3310 (в то время в/ч 11905) - непосредственными участниками тех событий. У каждого из них своя история, свой Чернобыль…

Сутки на сборы

Директива Генштаба ВС СССР № 314/8/231 поступила 1 мая 1986 года. 259-й отдельный механизированный полк ГО СССР должен был из пункта постоянной дислокации в поселке Околица Минского района прибыть в район Брагина для ведения работ по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС. На сборы отводились лишь сутки.

- Готовились ускоренно. По сути, взял тревожный чемодан и ушел. Вернулись же не через три дня, как думали, а только через 13 месяцев , - вспоминает подполковник в отставке Александр Смольский. - Колесная техника ушла своим ходом, а тяжелая гусеничная техника оправлялась по железной дороге. По прибытии нас, офицеров, экстренно собрали, чтобы ознакомить с обстановкой, объяснили ситуацию, и мы приступили к обустройству и выполнению поставленных задач.

Александр Михайлович Смольский во время событий на ЧАЭС был помощником начальника штаба в/ч 3310 - пробыл в зоне аварии с 3 мая 1986 года по 10 июня 1987 года.

- Серьезность случившейся беды мы осознали гораздо позже, а первые дни прошли, как в тумане. Навсегда в памяти осталась картинка - на улицах нет ни одного человека только пустые окна брошенных домов. Представьте, в подворьях на веревках висит белье, бегают кошки, собаки, куры, накрыты столы с едой, а жильцов и едоков нет. Жутко , - продолжает рассказ ветеран.

- Первое время пришлось жить и работать в палаточном городке. Трудились круглосуточно. Обстановка была напряженная, никто ничего не знал о радиации - до этого аварию такого масштаба рассматривали чисто теоретически на занятиях. Нам не хватало практических знаний - эти знания приобретали уже на месте, оказавшись в эпицентре. Ежедневно количество полученного облучения фиксировалось и контролировалось. Максимально допустимая доза для ликвидаторов считалась 25 бэр (БЭР - биологический эквивалент рентгена), именно при этой дозе облучения возникают первые признаки лучевой болезни. Я по долгу службы занимался замером и фиксацией уровня радиации у личного состава. Не секрет, что в то время пытались скрыть от общественности правду об аварии. Например, вносились заниженные данные. За смену наши военнослужащие могли получить и максимальную дозу. Я и старался заносить в учетную карточку максимум. Меня неоднократно обвиняли за то, что я указываю высокие дозы, грозились даже отстранить от работы. Тем не менее утверждаю, что многие из тех, кто приехал в Чернобыль в первый поток, выбрали свой максимум с лихвой, но стояли на своем посту до конца.

Вкус и запах радиации

Количество радиоактивного вещества атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму, составляло около 740 г - это общепризнанный факт. А выброс из 4-го энергоблока ЧАЭС такого вещества был около 78 кг…

Таким образом, ущерб от аварии на атомной электростанции эксперты сравнивают с ущербом, который могли бы нанести 100 бомб наподобие той, что сбросили на японский город.

- Пожелтевшие деревья, пустынные улицы - словно оказался на другой планете. Стрелка дозиметра прыгала, как сумасшедшая. В некоторых местах зашкаливала. Ноги отказывались ступать на эту землю. Казалось, здесь даже воздух отравлен. Но раз уж мы оказались здесь, нужно было вести себя достойно и делать то, что должны , - описывает свои первые впечатления ветеран внутренних войск подполковник в отставке Виктор Федосеев. - Позже радиацию мы научились определять по запаху. Пахло озоном - это излучение ионизировало воздух. Также постоянно першило в горле - радиоактивные частицы обжигали слизистую, а во рту был вкус металла. Мы пытались защитить себя сами. Кто-то нашел листы свинца и выстлал ими кресло. Однако мы подсчитали: чтобы защитить себя от внешнего воздействия радиации, необходимо сидеть в танке или в костюме из 120 кг свинца.

- Да и техника через некоторое время страшно зафонила и не поддавалась обработке. Вроде, дезактивируем все видимые места, ан нет, фонит. Как выяснилось, все дело в моторном отсеке. Воздушный фильтр, масло - все забилось радиоактивной пылью. Вынуждены были построить площадку, где и оставили всю технику.

Виктор Васильевич Федосеев - во время событий на ЧАЭС был начальником химической службы в/ч 3310 - пробыл в зоне аварии с 3 мая 1986 года по 10 июня 1987 года.

Радиоактивному заражению подверглась огромная территория на севере Украины и в Беларуси. Одной из задач военнослужащих внутренних войск была дезактивация зараженных территорий.

- Суть наших действий была проста - мы занимались пылеподавлением из так называемых АРСов (авторазливочных станций), заполненных водой с латексом, который связывал радиоактивную пыль, и промывали здания, автострады, асфальт специальным порошком СФ-2У типа стирального. А через несколько дней ветер нагонял новое облако пыли, которая опять заражала улицы. Все нужно было делать заново. И так изо дня в день , - рассказывает ветеран. - А вообще поначалу действительно было жутковато: всюду умирала с голоду брошенная скотина. Мало того, однажды мы ехали в запретной зоне и, обходя дома, наткнулись на старичка. Он тайком пробрался к себе в дом и жил потихоньку, за хозяйством следил. Было от всей души жаль «партизана». И мы вместо того, чтобы отправить его за пределы 30-километровой зоны силой, достали что было из продуктов и оставили ему. Совсем по-другому мы относились к мародерам. Что греха таить, встречались и такие, которые специально приезжали, чтобы поживиться. Тащили все, что, по их мнению, составляло хоть какую-то ценность: ковры, бытовую технику, разбирали машины и мотоциклы на запчасти. Однако мародерами занималась милиция. Среди нас такой нечисти не было. Хотя был случай: наши солдаты в деревне украли индюка. Молодые - есть хотят, а могут под суд попасть. Так мы, чтоб им урок был, заставили их вырыть лопатами яму и устроили индюку пышные похороны.

Конечно, жаль молодых солдат, которых бросили «на амбразуру». Они понятия не имели, что такое радиация и какой опасности себя подвергают.

Мы создавали пустыню

Зона отчуждения на белорусской территории по периметру составила более 130 км. Радиационный фон там составлял от 1 мР/ч и более. Чтобы хоть как-то снизить уровень радиации, снимали верхний слой земли, который потом свозили в специальные могильники…

- Работали на разных участках. В основном, ездили по деревням и снимали показания, обозначали места с сильным заражением, обследовали колодцы, запасы дров и угля, замеряли воду на радиоактивность. Очаги были разные: на одном участке рядом находились сильно зараженные места и слабее - некоторые пятна излучали до 15 рентген. Возле таких зон можно было находиться ограниченное время, потому работали по очереди, оперативно сменяясь , - вспоминает подполковник в отставке Сергей Карбовничий. - Одной из наших задач было построить могильник - это карьер, на дне которого настилалась красная глина слоем 50 см, сверху слой толстой полиэтиленовой пленки, склеиваемой гудроном. Все это, чтобы вода не просачивалась. В могильник свозили для захоронения срезанный дерн и разрушенные конструкции, пропитанные радиацией, вещи из квартир, которые больше не подлежали использованию, а только утилизации. Очищенные участки посыпали чистым песком, привезенным с Днепра. Делали, как должно, но, по сути, создавали пустыню вокруг. Мне, как и многим, запомнился «рыжий» лес - деревья в нем приняли на себя большое количество радиоактивной пыли, из-за чего стали сплошь рыжими и желтыми. Помню, как сравняли с землей две деревни в Могилевской области - Малиновку и Чудяны. Здесь плотность радиации составляла 140 кюри на кв. м при норме 5.

- Побывал и на самой АЭС - меня единственного допустили от батальона. Видел реактор, правда, уже закрытый «саркофагом». Вы знаете, между собой мы называли людей, которые работали на крыше 3-го энергоблока, биороботами, так как они работали там, где отказывали машины.

Сергей Иванович Карбовничий во время событий на ЧАЭС был заместителем командира 1-го механизированного батальона по политической части в/ч 11905 (ныне в/ч 3310), пробыл в зоне аварии с 29 июня 1986 года по 10 июня 1987 года и с 17 мая по 2 октября 1989 года

- В то лето стояла невыносимая жара - она выматывала, но снять одежду нельзя: ветер разносит облака ядовитой пыли. Да и в респираторе час походишь, снимаешь, а он весь мокрый и пропитан пылью, - рассказывает ветеран. - Природа красива: вишни спелые, яблоки, овощи на грядках - соблазнов много. А рыбалка какая! Но это все недостижимо и опасно. Спасались по-разному. Помню, приезжал профессор медицины, так он подтвердил, что алкоголь тоже защищает от радиации, связывая свободные радикалы, разрушающие организм. Причем, чтобы этот способ был эффективен, надо пить не «Каберне» или другое сухое вино, а только водку. Пили таблетки, содержащие йод, надевали спецкостюмы. Никто не жаловался. Вообще меня до сих пор поражает общий дух ликвидаторов - собранность, серьезность и исключительная ответственность всего личного состава. Каждый занимался своим делом. Работали слаженно. Такого отношения к работе, как там, после нигде не встречал. Как будто каждый говорил себе: «Если не я, то кто?».

30 лет назад погасили пожар на атомной электростанции, разрушенный реактор захоронен, снижены радиоактивные выбросы. Масштабы аварии на ЧАЭС могли быть гораздо большими, если бы не мужество и самоотверженность ликвидаторов.

В Околице, на территории в/ч 3310 в апреле 2011 года открыт первый в Беларуси памятник правоохранителям - ликвидаторам аварии на Чернобыльской АЭС. Ежегодно к обелиску военнослужащие и ветераны возлагают венки и цветы. Минутой молчания они поминают героев, которые ценой своего здоровья, а иногда и жизни делали все возможное, чтобы локализовать катастрофу и ликвидировать ее последствия.

Фото из личного архива героев

Отмечая дату трагедии на Чернобыльской АЭС, мы публикуем рассказ человека, который в том же, 1986-м году, побывал в Зоне отчуждения в качестве ликвидатора последствий аварии.

Записки ликвидатора

Попытаюсь написать о ликвидации аварии на ЧАЭС , как участник ее. Пишу только то, чему сам был свидетель, если с чужих слов — так и напишу. Извиняйте, что много слов, так получилось.

Предыстория

О себе: у нас в университете была военная кафедра и нас, биологов, готовили, как офицеров-химиков. По окончании присвоили звание лейтенанта запаса, через 10 лет получил звание ст. лейтенанта, а весь срок моей службы в армии составил 75 суток — то время, что я участвовал в ЛПА (ликвидация последствий аварии) на ЧАЭС.

Услышав об аварии, понял, что рано или поздно буду там, по воинской специальности. Много читал по доступной литературе (об Инете тогда никто и не слышал, да его и не существовало). Задумался, почему в Японии люди, пережившие облучение при ядерных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, до сих пор живы, и понял, что одна из главных причин — традиционное чаепитие с детства.

Начал «рыться» в свойствах чая и где-то вычитал, что он выводит радиацию. Правда, в Японии традиционно пьют зеленый чай, а у нас черный, но суть та же. Я и до этого его любил и много пил. В части же выпивали ежедневно не меньше литра. Есть мнение, что и спирт выводит радиацию, да, это правда, но нюанс в том, что пить спирт надо ДО облучения, а после он совершенно бесполезен, в отличие от чая.

Путь в Зону

В начале ноября 1986 г. меня вызвали в райвоенкомат и сказали, что возможно мне придется поехать на спецсборы по ЛПА, отправили на медкомиссию в райполиклинику.

Так получилось, что я стал единственным человеком среди ликвидаторов района, у которого есть медобследование до поездки. Тех, кого призывали до меня, поднимали кого в 2, кого в 4 часа ночи и тут же отправляли через военкомат в зону, на сборы давали 10 минут. Кого отправили после меня, не обследовали, т.к. пришло ЦУ никаких обследований не проводить.

Меня признали абсолютно здоровым. Помню, заведующий поликлиникой сказал: «Может, вам написать какую-нибудь болезнь? Нам же потом вас лечить». На что я ответил (молодой был, идейный): «Я давал присягу защищать Родину». Он вздохнул и подписал: «Годен без ограничений».

28 ноября меня вызвали в райвоенкомат и сказали, что я призываюсь на спецсборы, отправка в облвоенкомат завтра, в 4 утра. 29-го мы, 10 офицеров-запасников из разных мест области, сидели в зале. Перед нами выступил заместитель облвоенкома и сказал, что мы призываемся на спецсборы по ликвидации аварии на ЧАЭС. Он добавил, что мы можем отказаться от поездки, но…

«…вот рядом со мной сидит прокурор области, против всех отказавшихся согласно закона «О воинской обязанности» будет возбуждено уголовное дело» (!!!). Для справки: это от 3 до 5 лет лишения свободы.

Естественно, что отказавшихся не было.

Назначили старшего группы. Им оказался единственный среди нас член КПСС, заведующий одним из ресторанов облцентра. Автобусом нас отвезли в Краснознаменку, в/ч, где переодевали всех военнообязанных, отправляющихся в Зону. Там с нами провели беседу и объявили назначения на должности.

Оказалось, что требовалось восемь человек, а нас было десять. То есть, двое оказались «лишними». Одного отсеяли сразу, у него было трое детей. Так получилось, что надо было отправлять домой одного из двоих — меня или парня из моего же поселка. Задали вопросы: коммунисты? — нет, комсомольцы? — оба, кто хочет ехать добровольно? — молчание. Тогда бросили монету. Выпало отправляться домой мне. Тут мгновенно в голове пронеслось: «Когда вернусь, как мне доказать, что я не струсил, что отправили в Зону его, а не меня?» И сказал, давайте поеду я. Спросили у второго: «Ты не против?» Парень, разумеется, не возражал. Вот так я и попал в список.
(Кстати, когда вернулся домой, мне пришлось рассказывать людям, что парня того не родители «отмазали», и что он не струсил, а просто оказался лишним).

В общем, на следующее утро нас переодели в солдатскую форму, дали сухпайки, выдали проездные документы и отправили в Одессу, сказав, что там нас встретит представитель облвоенкомата, поможет с билетами на поезд.

Приехали. Никто нас не встречает, часа через два решили, что нечего ждать и сами взяли билеты. Минут за 15 до отхода поезда прилетел запыхавшийся подполковник, узнал, что мы уже взяли билеты, сказал молодцы и убежал. 1-го утром мы приехали в Фастов, далее электричкой в Белую Церковь, там у дембелей-«партизан» узнали, куда идти на пересыльный пункт.

Добрались. В большой 2-этажной казарме везде стояли 2-ярусные койки, было полно «партизан», как солдат, так и офицеров. Наш старший нашел нам какой-то закуток, сказал ждать и пошел искать начальство. Вернулся где-то через час, сказал, что нас здесь никто не ждал, мы никому не нужны, но через час будет идти колонна в 25-ю бригаду (тоже пересыльный), мы поедем с ними.

Построение, мы в строю, но отдельной группой. Идет группа офицеров, сверяясь с бумагами, проверяют команды. Дошли до нас — а вы кто такие, вас нет у нас в списке, посмотрели документы — хрен с вами, хотите ехать — езжайте, но мы за вас не отвечаем.

Часов в 5 вечера приехали в 25-ю, всех разобрали, а мы сидим. Час, второй, третий, пятый… Никто нас не кормил ни в Белой Церкви, ни в бригаде, ели то, что взяли из дома. Все кинули в общий стол, а когда съели, в ход пошли сухпайки. Старший ходил в штаб, чтобы связались с полком, ему ответили, что для связи нужен позывной, которого мы не знали. Они сказали, что тоже не знают. Врали, конечно.

В половине двенадцатого ночи приехал за нами «бобик». Оказалось, что начальник автослужбы полка ждал замену, а среди нас был его сменщик, он несколько раз звонил в бригаду, ему отвечали, что никаких офицеров нет (хотя мы уже несколько часов там сидели). Наконец, он вышел на своего коллегу из бригады и тот ему сказал, что офицеры есть. Он — на свой «бобик», и за нами. В общем, 1-го в 12 ночи мы оказались в части. Нас завели в штаб, распределили по должностям, каждый забрал своего сменщика — вводить в курс дела. 3-го они уже уехали по домам.

О войсковой части

В/ч 44316, или, как ее называли — Одесский полк, находилась около села Ст. Соколы. В общем-то, Зона — понятие условное: в самом начале военные обвели циркулем по карте (центр ЧАЭС) круг радиусом 10 км, затем радиусом 30 км, их соответственно обнесли колючей проволокой. Отсюда и названия: «10-км зона», «30-км зона».

По периметру, за 30 км, как мне сказали позже, стояло 30 полков или спецбатальонов со спецтехникой от всех военных округов СССР. В первые дни после аварии на ликвидацию отправили «срочников», но потом кому-то в голову пришла мысль, что они будут болеть и что потом за них придется отвечать, поэтому всех «срочников» вернули назад. Вместо них стали призывать «партизан» («мудрейшее решение»: пусть потом голова болит у гражданских).

Вообще-то в наш полк должны были призываться ребята из Молдавии, Крыма, Одесской, Николаевской и Херсонской областей, но почему-то попадали и из других мест. Когда я пришел, застал из Северного Кавказа (в моем взводе были ребята из Майкопа), в середине декабря — пополнение из Донецкой и Луганской (тогда Ворошиловградской) областей, в основном шахтеры, в середине января — пополнение из Свердловской обл. (Россия).

Пополнение было каждые 2 недели, по 250 человек, на следующий день столько же отправлялись домой. Призывались в возрасте от 25 до 45 лет (до 25 — организм растет, могло быть замещение кальция при росте костей стронцием, после 45 — отложение солей, того же стронция), тех, кто на «гражданке» имел дело с облучением, тут же возвращали.
При мне в одном из пополнений оказался рентгентехник, его утром следующего дня отправили домой, сказав: «Тебе же потом год нельзя будет работать по специальности, нечего тебе здесь делать!».

В целом в части были все нормальные люди, от комполка до рядового (от ком. роты и выше — кадровые офицеры, много было прошедших Афганистан, далее – «партизаны»). Никто не требовал отдавать честь, друг с другом общались на «ты» («партизаны»). На чистоту подворотничков и прическу внимания не обращали, хотя ребята по мере возможности и сами держались в чистоте. Если попадался неряха, быстро приводили его в нормальное состояние. Ни одной драки за все мое время в полку не было, если что, любой приходил на помощь, несмотря на звание и должность.

В части был свой магазин, где продавались невиданные по тем временам вещи. Я хоть к тому времени и побывал в командировках в Киеве, Москве, Ленинграде, но подавляющего большинства из этого не видел в свободной продаже. Вьетнамские ананасы в сиропе (банки по 800 г), румынское печенье в упаковках по 200 г (очень вкусное), венгерские консервированные помидоры, болгарские консервированные огурцы, шпроты, постоянно индийский чай, Фанта, Пепси-кола, сгущенка, даже баночка черной икры лежала, советские наручные часы «Электроника», румынские кожаные кроссовки и т. д.

Кто помнит советские времена, знает, что в то время даже в областных центрах полки магазинов были полупустыми. А тут такое изобилие. Если кто-то пытался пролезть без очереди, его, несмотря на звание, тут же ставили на место.

Кормили в части очень хорошо. Рацион рядового и офицера отличался только тем, что соответственно на сутки было положено сливочного масла 90 г и 120 г, 1 и 2 вареных яйца. В остальном всё одинаково. Масло, сахар, виноград, яблоки лежали на столах навалом, каждый брал, сколько хотел, еще и оставалось (виноград и яблоки в виде шефской помощи поставлял Крым), рыбные консервы были только в масле, тушенка была настоящей и много, борщи очень вкусные, о комбижире и костях вместо мяса в борще и супах никто и не слышал, «шрапнели» (перловка) ни разу не было. Ежедневно всем полагалось (и выдавалось) 200 г сока (виноградный, яблочный, персиковый), какао или кофе, чай, сыр твердый, вторые блюда всегда были с кучей мяса или рыбы. Причем, у всех одинаково: как у офицеров, так и у рядовых. Когда вернулся домой после такой еды, первое время было чувство голода, настолько хорошо там кормили. Да, и служили в нашем полку, в отличие от остальных, 2 месяца (в других доходило и до 6 месяцев).

Служба

Я был назначен на должность командира отдельного взвода, подчинялся напрямую начальнику штаба. Конечно, было труднее, чем в составе роты: самому вести и учет доз облучения взвода, и политинформации проводить, и на подъеме присутствовать (через месяц я отказался от этого — хронический недосып). Кроме того, в мои обязанности входило и рапорты на работу писать (вечером в штабе разнарядка, сколько и от кого куда направить, утром, до 7 утра, сдать пофамильный список выезжающих в штаб), и представления на поощрение, увольнение. Но, в то же время, была и относительная независимость от других.

Спасало то, что во взводе все взрослые, прошедшие срочную, сами держали порядок и мне подсказывали. Было только одно ЧП: двое ребят через месяц службы возомнили себя «стариками» и сказали, что теперь они не будут убирать снег, топить печку и дежурить в палатке. Пришлось употребить власть: сказал им, что я не против, что они – да, «старики», но и уйдут они на «гражданку», как «старики»: не через 60 дней, а минимум через 120. Как бабка пошептала. Больше никто и не пытался.

Представления на замену писались, когда человек набирал 15 рентген, обычно это было через месяц-полтора, поэтому каждый стремился поскорее получить «дозу», к моменту отъезда набиралось 20-24 рентгена. Нас, офицеров, строго предупредили, что максимальная доза может быть не более 24,99 рентгена, если поставить 25 и более, то поставившим займется военная прокуратура. Вот и приходилось «химичить». Ребята знали, но понимали и никто не возражал.

Кстати о дозе. Когда мы валили «рыжий» лес, первыми шли медики-дозиметристы (тоже «партизаны»). На участке, где должны были работать, замеряли фон — над снегом (а он был 30-40 см толщиной) методом конверта: замеры в 5 точках (по краям и в центре). Затем бралась средняя доза (она составляла 0,45 рентгена в час), работали двумя сменами по 4 часа. Естественно, после валки деревьев и утаптывания снега фон повышался, но его уже никто не измерял. За 4 часа ставили дозу 0,6 рентген, больше было нельзя (0,45х4 сколько будет?).

О машинах . Обслуживания их, как такового практически не было, если что-то ломалось, ребята брали бутылку водки, ехали на «отстойник». Охрана отстойника была из нашего полка, и снимали нужное с тех машин

Для справки: отстойник — объект, куда сгоняли зараженную технику, могильник — закопанное в землю имущество.

О могильниках . Неизвестно, сколько и где они в Зоне. Это было особенно отчетливо видно на примере нашей части: командир полка выезжал, выбирал понравившееся ему место (конечно, без консультаций с гидротехниками и др.), там рылся котлован примерно 200х100 м и глубиной 2 м. Туда свозили все, что нужно было захоронить, посылали десятка два крепких ребят с кувалдами — разбивать объемные вещи. Когда котлован заполнялся до 0,5 м от поверхности, его засыпали землей. На карты его расположение не наносилось, и когда один наполнялся, то рылся новый котлован и т.д.

Работа

Так получилось, что кроме выездов со своим взводом, иногда приходилось быть на подмене, да и самому интересно было посмотреть новое. Первый мой выезд был в Чернобыль, там решили подготовить 2 пятиэтажки под общежитие.

Приехали. Двери подъездов опечатаны, открывали с милицией. Нам сказали, что в квартирах должны были остаться только батареи отопления и сантехника, остальное выбрасывать, включая обои. К окну подъезжал самосвал, с 1-го по 5-й этажи выбрасывалось всё. Заполнился самосвал — подъезжал другой, закончили проем — начинали другой. Вещи вывозили на могильники.

Обратил внимание сам, потом специально спрашивал у ребят — в квартирах не было никаких ценных вещей: меховых шапок, шуб, цветных телевизоров, хрусталя, хороших ковров, других ценностей. А ведь люди уезжали в спешке, не могли они всё это вывезти, и подъезды были опечатаны. Куда всё исчезло, вопрос риторический. Некоторые телевизоры (ч/б), с более-менее большим экраном ребята, вначале проверив приборами на фон, забирали в часть, в палатки. Практически в каждой был телевизор, там и смотрели.

Потом были выезды на ПУСО-2 (это ПУСО нашего полка), на подмену. Работы там для меня практически не было, солдаты хорошо знали свое дело, роль офицера была в случае чего улаживать конфликты с теми, чьи машины отмывали.

В конце декабря мне «повезло», и я 4 дня ездил в Припять. Сама Припять была огорожена колючкой с сигнализацией, при ее срабатывании должна была приезжать спецгруппа, но при мне подобного не было. Единственный въезд был со стороны Янова, там постоянно дежурили 2 милиционера, да на день приезжали 2 офицера — майор и подполковник.

Еще небольшое отступление, чтобы потом понятнее было — тогда мне было 34, я уже 7 лет как был разведен, т.е., мне не нужно было опасаться, что за мои поступки «отыграются» на семье, по натуре общительный, за словом в карман не лез. Мог начать разговор на равных с кадровыми офицерами как своими (начштаба и комполка, майором-особистом, полковником и подполковником — пост. представителями штаба округа при части), так и с незнакомыми. Как-то, увидев ехавший уазик с цифрой «Б» в знаке, остановил его, там сидел какой-то полковник, начал разговор с ним со слов «Здравствуйте, вы из Белорусского округа?» (я учился в университете в Минске). Не знаю, он то ли опешил от такой наглости старлея, то ли просто нормальный человек, но спокойно ответил, что он из Московского, а в чем мол дело. Я ответил, что увидел «Б», а я там учился, извинился, что остановил. Он сказал, что ничего страшного и уехал.

Так вот о Припяти . Туда в порядке экскурсии должны были проехать министры обороны соцстран во главе с министром обороны СССР, поэтому мы должны были расчистить от снега улицы того маршрута, по которому они будут двигаться. Послали 3 поливомоечных машины. Лопат вообще не было, перерыли весь автопарк, не нашли ни одной.

Поставили машины уступом и щетками начали счищать снег на обочину. К концу дня расчистили. А ночью опять снег. И так 3 дня чистили. На 4-й день приехали в Припять в 5 утра, сделали два круга, вдруг появилось с десяток машин с «партизанами», они начали лопатами сгребать снег. Ну, мы и съехали в какой-то закуток, с часик подремали, потом начали опять чистить. Собственно всю работу сделали до нас, мы только подчистили.

Вдруг несется уазик и из него в мегафон слова, из которых цензурными были только «5 минут» и «не было». Все дружно запрыгнули в машины, и мы умчались куда-то в лес. Через часа полтора нам объявили, что мы можем возвращаться по частям.

Что запомнилось: было жутко. Красивый современный город, в магазинах горит свет, в хозмаге стоит мотоцикл К-750 (огромный дефицит по тому времени), куча велосипедов, на балконах сушится белье, кое-где вялится рыба, цветы на подоконниках, шторы и звенящая тишина. Ни одной птицы, ни одного животного, никого вообще.

Правда, животных я, все-таки, видел. Как-то мы обедали с ребятами из Прибалтийского полка (меня и водителей еще поразили их длинные волосы и то, что они ели, не снимая шапок и бушлатов). Они очищали парники, кто-то захотел их запустить, во-второй — с ребятами из Прикарпатского полка (тут было на обед борщ с комбижиром в палец толщиной, мне, как гостю, положили какую-то кость с салом, перловка с рыбой в томатном соусе и компот, запомнил оттого, что потом у меня началась дикая изжога). Так вот к «столовой» пришло все живое население Припяти: 3 собаки (дворняга, немецкая овчарка, колли) и кот. Сидели рядышком, мирно. Когда им вынесли поесть и разложили по кучкам, каждый съел только свое, не пытаясь отобрать что-то у соседа, поев, они куда-то убежали.

По дороге в Припять проезжали неподалеку от ЧАЭС (на самой ЧАЭС я не был), запомнилось, что крыша 3-го блока была усеяна грачами, но ни одной птицы на саркофаге (его закончили в ноябре, до моего приезда).

За неделю до нового года прекратились все выезды, кроме ПУСО-2, началась «дурная» работа в части: очистка от снега, ремонты, покраска (в 30-ти градусный мороз!). Ко мне подошли незнакомые ребята (потом оказалось шахтеры) и сказали:

— Командир (как-то такое обращение прижилось в части при обращении солдат к офицерам-«партизанам»), мы знаем тебя, поговори с руководством, почему мы сидим тут без толка? Если нет работы, то пусть нас домой отпускают, нас там работа ждет. Иначе бузить начнем.
Я спросил, а что ж они своим командирам не говорят?
— Да мы говорили, только они не хотят идти.
Спасибо, ребята, что вы меня под танк бросаете. Но они «успокоили»:
— Не бойся, мы, если что, тебя выручим.

Как они собирались это делать, не знаю, но пришлось идти. Зашел к начштаба, рассказал. Он сперва полез «в бочку» (мол, я их под трибунал отправлю). Пришлось сказать, что это не срочники, а взрослые люди, что 250 шахтеров под трибунал не отправить, да и не боятся они ничего, после шахт. Не знаю, как они решали, но в тот же день весь полк собрали в клубе, выступил командир части, сказал, что сейчас работы в Зоне нет ни для кого. И что они с начштаба каждый день ездят в штаб сектора, выбивают работу, но пока придется потерпеть. Люди поняли, разговоры прекратились.

И вот 31 декабря радостная весть: опять сбор в клубе и объявление, что есть работа — валить «рыжий» лес. Весь январь валили, начиная с 1-го. В две смены по 4 часа, без выходных. За месяц убрали аж 7 гектаров. Не потому, что сачковали, просто из техники была всего 1 (одна!) бензопила на часть, остальное — двуручные пилы и топоры. Свалив дерево, надо было обрубить все ветки, разрезать стволы по 3 метра, погрузить стволы и ветки на самосвалы — и все вручную (!).

Много было городских, которые пилы и топора в жизни в руках не держали. Кто умел – учил других. Деревья валили только те, кто хорошо это мог, всегда несколько человек было на подстраховке, никого не подпускали близко к возможному месту падения. И все это сами, без команд офицеров, если кто-то пытался покомандовать, «отправляли» подальше. При мне послали на три буквы комполка, т.к. он чуть не послал солдат туда, куда должно было упасть дерево. И он не обиделся, не послал на «губу», т.к. понял, что был неправ.

Быт

Как я уже говорил, телевизоры стояли в каждой палатке. Кроме этого был бильярд в клубе с большими шарами из подшипников, каждый вечер кино в клубе. Причем фильмы, в основном, новые (на то время). Пару раз приезжали концертные бригады и один раз выступала самодеятельность из Ст. Соколов. Там девушка ходила в проходе в чем-то типа ночной сорочки. Начались перешептывания, ведь мужики живых женщин 2 месяца не видели. Так комполка встал в проходе спиной к сцене, скрестил руки и смотрел на солдат. Наступила полная тишина.

Был в части свой парикмахер, фотограф, палатка-душевая, где все отмывались после работы. Все бесплатно. Фотоаппарат я не брал, хотя снимаю с 14 лет, т.к. нас сперва в райвоенкомате, затем в облвоенкомате, а далее — и в части предупредили, что брать его нельзя. Что если заметят, как кто-то снимает, это будет расценено, как шпионаж.

Поэтому эти фото (солдат) делал фотограф части, а фото саркофага мне подарили. Кстати, там применяли какой-то особый бетон и он действительно черного цвета, видел по дороге в Припять.

О водке . Водку в части пили. Через день в Киев ездил уазик за водкой, привозили 5-6 ящиков. Водители рассказывали, что хотя за спиртным всегда была очередь, их всегда пропускали без очереди, т.к. «ликвидаторам водка нужнее». Но пили водку мало, в основном брали на дни рождения: 1-2 бутылки на взвод (30 человек). В основном все пили крепкий чай (не чифирь!). Ну, тут уже и я проводил соответствующую агитацию. Заваривали чай в 3-литровом бутыльке, воду кипятили «народным» кипятильником: два лезвия от «безопасной» бритвы на дне, к каждому отдельный провод — и в розетку. Между лезвиями обычная резинка для стирания. Собственно, как поправят химики, это было не кипячение, а гидролиз воды, но при этом выделялось большое количества тепла, что и приводило к закипанию. В кипяток и бросали чай. В день каждый выпивал не меньше литра чая, чаепитием в основном и занимали время. Верхнюю одежду (х/б гимнастерку и брюки, сапоги, шапку, бушлат) нам не меняли. Что получали при переодевании в Краснознаменке, в том работали, в том и возвращались из Зоны.

Дембель

В части все находились по 60 суток, не больше. Почему же у меня 75? Когда подал рапорт на замену (как и «своим», за 2 недели), он попал к начштаба, который подписывал все рапорта: и на солдат, и на офицеров. Он тут же вызвал меня, при мне порвал рапорт и сказал, что я уеду в один день с ним. Не знаю, какие у него были дела, но он тоже сидел 75 суток. Так и поехали в Киев одной машиной: он, я и 2 кадровых офицера. Там мы от него отделались, вернее он убежал по своим делам, а мы пошли в столовую, поели, выпили по 50 г водки на прощание, их поезда уходили раньше, мой — поздно ночью, проводил каждого и начал бродить по вокзалу.

Познакомился с каким-то сержантом-«партизаном» из другой части. Бродили, разговаривали. Смотрим, идет какой-то генерал, сверлит нас глазами. Мы глянули на него и продолжили спокойно идти дальше, не отдавая чести (с какой стати?). Видим, он подбежал к патрулю, что-то им доказывает, они ему что-то отвечают, ну а мы пошли дальше.

Мы знали, что патрулям был строжайший приказ из Москвы: ни в коем случае не задерживать «партизан»-ликвидаторов. Исключение — если лежит абсолютно пьяный. И то — такого взять, и, аккуратно, не обижая, дать проспаться, утром покормить и посадить на поезд. Поэтому когда мы проходили мимо патрулей, они отворачивались и начинали судорожно прикуривать. Бедняги, они, наверно, в день из-за нас выкуривали по несколько пачек.

Добрался до Краснознаменки, забрал свои вещи (мешок совершенно сплющился), но домой поехал в форме и сапогах. В Одессе взял билет на свой автобус. Еду, дремлю. В Николаеве вышел. Стою, курю, и вдруг ко мне начинает придираться какой-то пассажир из моего автобуса, в гражданском:

— Почему одет не по уставу?!
Отвечаю, что не все ли ему равно. Он стал шуметь:
— Сейчас милицию и патруль вызову!
— Ну, вызывай.
Он снова:
— Предъяви документы!
— А сам-то ты кто такой, чтобы я документы показывал?

В конце концов он показал свои, оказался майор какой-то. Показал и я свои, чтобы отстал. Майор, вроде, немного успокоился, но продолжал недовольно бубнить: мол, почему я так одет, не по уставу. Пришлось «отправить» его к министру обороны, и спросить у него, почему он одевает всех в солдатское. Только тогда вояка, наконец, угомонился. А может, просто выдохся…

Больше по пути домой приключений не было.

Страх

Было ли страшно? Да, было. Всем, кто только попадал в часть. Мне — вдвойне, т.к., повторюсь, нас готовили на военке, как командиров взводов радиационо-химической разведки и дозиметрического контроля. Плюс за эти 7 месяцев с момента аварии и до моего призыва начитался много чего. Но через несколько дней (максимум неделю) все успокаивались, тем более, что радиация не видна, а внешне пейзаж ничем не отличался от обычного, незараженного. Единственное, что могло указывать на нестандартность ситуации, это то, что все в части постоянно покашливали. Даже во сне. Да во рту был металлический привкус, от которого нельзя было избавиться. Как сказали медики, это от радиоактивного изотопа йода. Как только выехал за пределы зоны, кашель пропал.

Не знаю как другие взводные, но я нещадно гонял своих только за респираторы. Не дай бог кто-то выезжал в зону без «Лепестка»: тут были и маты, и угрозы. Правда, такое было только в самом начале, с теми, кто мне достался от прежнего взводного, но все быстро поняли, что это для их же блага. Уже через неделю никто из моих без респиратора не выезжал, и не обращал внимания на подшучивания от «героев» щеголявших тем, что они не боятся радиации и работают без «Лепестков».

Второе правило, что я ввел – это после работы перед входом в палатку обязательное тщательное вытряхивание шапок и бушлатов, мытье сапог (до морозов) и обтирание их снегом (после морозов). Но тут ребята и не сопротивлялись: поняли, что им меньше дышать гадостью придется.

Был в моем взводе парень, который панически боялся радиации, но и ему нашлась работа: он стал вечным дневальным в штабе. И был очень доволен тем, что никуда не выезжает. Причем, никто над ним не смеялся, все понимали, что у парня фобия.

Что запомнилось

В части прижилось примерно десяток-полтора домашних гусей, но их никто и не пытался зарезать. Во-первых, кормили, как в хорошем ресторане, во-вторых, как сказали дозиметристы, гуси фонили. Была собачка, при мне она родила 6 щенят, к ним ходили на экскурсию, искали последствия радиации, но ничего не нашли. Обычные щенки, никаких отклонений от нормы, все выжили, одного щенка кто-то их кадровых офицеров потом забрал с собой.

Где-то в конце января ко мне подошел солдат из моего взвода (фамилии уже не вспомню) и сказал, что у него нет документов. Он из Свердловской области, когда их везли через Свердловск, там была стоянка, часов 6 должны были стоять, он отпросился у сопровождающего офицера на пару часов повидать отца, которого не видел лет 10. Все документы были в мешке у того офицера. Вернулся через час, а поезд уже ушел. Так он (уже в форме и абсолютно без документов) самостоятельно, за свой счет, на самолетах, поездах, автобусах, попутках, добрался до Киева, оттуда в Белую Церковь, 25-ю бригаду, в часть. Сам нашел дорогу!

Приехал на следующий день после своих, т.е., опоздал всего на сутки. Но офицер с его документами уже уехал. Он сначала молчал, потом, разузнав обо мне, подошел. Я спросил, а почему он сам не хочет подойти к начштаба? Он замялся, потом сказал, что был трижды судим и боится, что его может забрать военная прокуратура. А там новый срок, уже как рецидивист. Что было делать? Пошел к начштаба, тот сперва разъярился, потом успокоился и отправил решать к особисту. Сперва к особисту зашел я, все рассказал, потом он позвал солдата, не выпуская меня из кабинета, выслушал его, спросил, с кем тот призывался, послал дневального вызвать всех, потом каждого расспрашивал, при этом никого не выпуская.

В конце разговора нас в кабинете было больше десятка. Выслушав всех, отпустил, мне сказал, иди к начштаба, пусть тот делает запрос на возврат документов. Так и поступили. Недели через три сделали повторный запрос, т.к. документы не пришли. Чем закончилось, не знаю — я уехал раньше. Но перед отъездом попросил всех — и своего сменщика, и новых начштаба и нач. политотдела, и писарей — чтобы они, если не придут документы, выписали парню отдельно справку, что тот действительно находился в части и принимал участие в ЛПА. Вот такие были люди! А ведь он мог спокойно скрыться, пересидеть, сделать себе новые документы на другое имя, но человек поехал выполнять свой долг.

Как-то, после очередного пополнения, попал ко мне чистокровный цыган из Саратского р-на Одесской области. Запомнил его потому, что вначале все время у меня вырывалось Саратовский р-н. Какой-то нетипичный был цыган, не такой, каким их представляют в фильмах и книгах – разудалыми и бесшабашными молодцами. Этот был робкий, застенчивый и исполнительный. Тут уже весь взвод встал на его защиту, и все остальные поняли, что смеяться и подшучивать над цыганом опасно для них самих: не физически, а просто морально убьют. Но тот как пришел робким, таким и ушел на дембель.

Срочники

Один раз довелось с ними встретиться. Уже не помню почему, но стояли мы за пределами части. Солдаты (не мои) и я, единственный офицер, разговаривали, грелись у горящего ската. Мороз тогда доходил до 35. И вдруг видим, идут на лыжах человек 5 совсем юных, в шинелях (мы все были только в бушлатах), шапки-ушанки опущены, завязаны под подбородком, в перчатках (мы без них, почему-то руки не мерзли). Подошли ближе, смотрим — они все, судя по внешности, откуда-то из Средней Азии. Дрожат, замерзли. Увидели меня, испугались, начали честь отдавать, заикаться. Ребята их правда быстро успокоили. Оказывается, их часть охраняет 30-тикилометровую колючку и они ходят смотреть, нет ли разрывов. А тут замерзли, увидели костер, решили погреться. Потом так робко, на меня косясь, спросили закурить. Тут же все достали сигареты, отдали им всё, что у нас было. Они погрелись и ушли. А нам было тоскливо и жалко их. Ну, мы-то взрослые, а зачем молодежь-то травить?! И тем более отправлять на мороз не привыкших к нему…

Радиация

При мне строились новые хранилища части (продуктовый и вещевой). Все стройматериалы — кирпичи, цемент, песок привозились в часть со стройплощадок пятого и шестого блоков ЧАЭС. Подошел ко мне кладовщик продуктового и говорит, что стены хранилища фонят, и что он говорил об этом начпроду, но тот отмахнулся.

Взял у ребят ДП 5-А и пошел проверять. Действительно, фонило, и очень сильно — около 0,3 рентгена в час. Иду к начштаба, говорю, тот отмахивается, начинает угрожать: мол, будешь поднимать эту тему, такое письмо тебе на работу отправлю, ни одна тюрьма не примет.

Пришлось идти к медикам. Те поняли с полуслова, ведь все мы едим с того склада. Чтобы меня не подвести, устроили проверку на радиацию абсолютно всех помещений части: палаток, офицерских вагончиков, казармы офицеров, клуба, столовой и собственно складов. Выявили, кроме складов, еще кучу всего фонящего. Доложили начмеду (кадровый подполковник). Вечером на собрании тот взял слово и выдал. Нагоняи получили и командиры рот (и я в том числе) и начпрод, и начвещь, и начштаба. В общем, на следующий день в часть завезли чистый лес, откуда-то из-под Малина, заработала в три смены полковая пилорама, склады обшили внутри 50-мм досками. Фон резко упал. Начштаба потом долго косился на меня, но я делал невинные глаза и отвечал, что я-то ведь тоже получил нагоняй.

О дозиметрах

Где-то в начале декабря нам выдали дозиметры-накопители. Их нужно было прикрепить к поясу шнурком на уровне… Одним словом, сами понимаете чего. Дозиметров было по одному на офицера, и по одному на каждую группу работающих солдат (5-7 человек). Предупредили, что один стоит 70 рублей, и что за утерю придется платить в 3-х кратном размере (зарплата инженера тогда была на уровне 120 руб.). Повесил и я.

Дня через три подошел к нашему химику-дозиметристу (кадровый лейтенант), спрашиваю, а как же узнать дозу? Оказывается, что перед тем, как выдать нам, каждый дозиметр (в нем какая-то кремниевая пластинка, которая изменяет цвет в зависимости от облучения) должен был быть вставлен в особый прибор, записана накопленная в нем доза, в журнале отмечено, кому и с какой дозой выдан накопитель. Перед отъездом опять каждый прибор должен быть вставлен в прибор и так определена реальная полученная доза. Но т.к. такой прибор единственный и находится в штабе Зоны, то никто таких процедур не делал и делать не собирается. Естественно, я тут же вернул прибор назад, то же сделали мои ребята, а за ними и весь полк.

О мародерстве и мародерах

Было и такое. Где-то за две недели до своего дембеля командование (комполка, начштаба, начПО и другие «верха») отправило в свои части по месту службы по 2 «шаланды» («Камаз» с длинным прицепом). Каждый отправлял, что накопил. В Молдавию — только с досками, в Крым, Одессу — техника (дизельэлектростанции, генераторы, двигатели, телевизоры, холодильники, стиральные порошки, сетки-авоськи в тюках, каждый тюк по 1000 шт. и др.). Причем, всё это бралось с тех складов пятого и шестого блоков, т.е. прилично фонило. Сижу я в комнате при клубе, пью чай с ребятами, разговариваем. Вдруг врывается подполковник, таким я его ни до, ни после не видел: разъяренный, сплошной мат-перемат, угрозы и убежал. Спрашиваю у ребят, что с ним, а один и говорит:

— Так он же генератор возле клуба увидел.
— Ну и что? – спрашиваю.
— Так он же сегодня шаланды отправил, вот и бесится, что этот не заметил.

И надо же случится, что пока шаланды были в пути, с внеплановой проверкой в часть заявилась военная прокуратура. Проверив многое, спросили, а где шаланды? Им сказали, что возят лес из Малина, сейчас в пути, показали липовые приказы. Когда ребята вернулись, их из автопарка даже в палатки не пустили, послали дежурных собрать и принести их вещи, тут же оформили «дембельские» документы, посадили в уазик и — на Киев. Но мы-то ведь были в части, и все было на виду. Так и узнали. Когда вернулся домой, тут же предупредил родственников и знакомых, чтобы ничего в комиссионках не покупали, даже самый крутой дефицит, т.к. всё это, скорее всего, будет привезено из Зоны, фонящим.

Из чужих рассказов

В феврале к нам в часть приезжал полковник, который начинал сразу после аварии. Нас всех тогда собрали в клубе послушать его рассказы. В частности, он сказал, что вначале его часть поставили метрах в 500 от станции, на опушке «рыжего» леса. Но где-то через неделю какой-то любопытный взял и замерил свою свежевыложенную «кучу»: ее фон составил 2 рентгена в час. В течение часа после этого часть переехала на нынешнее место. Представляю, какие дозы они схватили за это время.

Двое ликвидаторов из моего района были по две минуты на крыше третьего блока, сбрасывали в развал куски графита и урана с крыши. По их рассказам, из спецодежды им дали только типа просвинцованных плавок (тяжелые были), из остальной защиты — «Лепесток» (ватно-марлевая повязка) и плащ из ОЗК (общевойсковой защитный комплект). Перед этим на фото каждому показали, что он должен сделать, чтобы не мешать другим. По сирене они выскочили на крышу, успели сбросить вниз по 3 лопаты, опять сирена, бегом назад с крыши.

Один ликвидатор летом 86-го работал внутри третьего блока станции. Они тряпками отмывали стены помещений от радиации. Рассказывал, что после работы (смена 4 часа) полный душ, идут голые к дозиметристу, он меряет тело и опять гонит в душ. После 4-го душа махнул рукой: все равно бестолку.

А вообще в моем районе из 35 ликвидаторов в 92 г., в живых осталось 15. Многие не дожили до пенсии, даже досрочной, чернобыльской.

Самое большое, что я там сделал — добился отключения ЗАСа (засекреченная аппаратура связи) в части на полтора часа. Эта связь должна быть круглосуточной и постоянной, ее отсутствие даже на 5 минут — ЧП. А здесь целых полтора часа и без последствий! А суть в том, что в тот день впервые в СССР в 23 часа должен был идти документальный фильм о Высоцком по ТВ. Но тот канал глушился работающим ЗАСом, причем во всей части. А мне и самому хотелось посмотреть и ребятам, ведь о самом Высоцком и впервые!

Пришлось применить всю смекалку и хитрость. Начал дня за три, прошел путь от командиров рот до начальника политотдела, особиста, представителей округа. Что только я им не рассказывал! Хотя они и сами его знали и любили его песни. В общем, самый главный — полковник из представителей округа вместе с особистом дали команду на время фильма остановить ЗАС. Правда, подстраховались, каждый по своим каналам — сообщили своим коллегам, чтобы в случае чего те срочно звонили на телефон, возле телефона поставили аж 3-х человек. И вот ленкомната битком набита, телевизор включен, по нему рябь и шум. И вдруг четкая картина, хороший звук. Посмотрели до конца, только закончился — включили ЗАС. Тут же они звонят своим, не было ли чего. К счастью для всех, ничего за эти полтора часа не произошло. Были и другие мелкие похождения, но они особого внимания не заслуживают.

Фотоархив

Благодарность

В конце каждого месяца в полку награждали такими благодарностями и благодарностями от имени штаба округа человек 200 (в полку было около 1000). Еще примерно на 150 человек отправлялись благодарственные письма от имени части на работу. Так что надо было особо постараться, чтобы не получить благодарность. Но именно такая ценилась больше всего, из-за фотографии ЧАЭС (это было чуть ли не единственное незасекреченное фото в то время. По крайней мере, я подобных не видел). В моем взводе такие благодарности и письма на работу получили абсолютно все. Лучше не рассказывать, чего это мне стоило, но считаю, что все они действительно заслужили. Нормальные командиры других рот и взводов делали то же самое.

Пропуск

Иметь такой пропуск было, как сейчас сказали бы, престижно, вот я его себе и «сделал», да еще и с печатью «300». За что и поплатился. Как-то вечером, когда все отдыхали, меня послали в часть Забайкальского округа за какими-то образцами документов. Я их часа два копировал, а все из-за того, что на то время только у меня из «партизан» был такой пропуск. Кстати, в той части я был поражен: зима, а дорожки и плац очищены от снега, стоит грибок, под ним часовой, все отдают честь, даже солдаты солдатам, когда меня завели в штаб, солдаты вскочили с мест и вытянулись по стойке «смирно». Оказывается, из-за того, что их привозят за несколько тысяч км, держат здесь по 6 (шесть!) месяцев, свою дозу они получают за 2 месяца, а затем настоящая муштровка, как в обычной части со срочниками. И это со взрослыми «партизанами»! Как они завидовали нам, когда я рассказал о нашей жизни!

Справка старшего машины

Пригодилась мне, когда три раза сопровождал «дембелей» в Киев и один раз встречал в Киеве новых комполка, наштаба и с ними несколько офицеров. Поездка в Киев была как награда: увидеть людей в гражданском, женщин, детей, городской транспорт — это было, как чудо.

Справка по дозам облучения

Выдавалась для того, чтобы мы по ошибке не поставили дозу больше положенного. От времени она развалилась на 4 части, да и краска выгорела, но разобрать пока можно.

Еще 2 справки

Такие выдавались каждому, от солдата до полковника. Правда, сейчас у подавляющего большинства справок на оплату нет, их сдавали в бухгалтерию, а где-то в 2000-2002 г. было указание изъять их из бухгалтерий и уничтожить. У меня сохранилась только потому, что добрые люди вовремя предупредили, чтобы я ее забрал, а в бухгалтерии осталась ксерокопия. И главбух пошла мне навстречу.

P.S. автора

Я не хочу выкладывать материал под своим ником не потому, что боюсь чего-то. Тем более, что никакой подписки «О неразглашении» от нас не требовали ни письменно, ни устно. Просто не считаю себя «героем, спасшим мир». Так получилось, что стал ликвидатором, но это не моя заслуга и не моё желание. Надеюсь, вы меня поймете.